Она спешит, очень спешит — она знает, что нужно успеть до закрытия Врат Балдурана, иначе в Верхний город она не вернется. Ни одна, ни со спутницей, до которой осталось рукой подать, как и до момента, когда начнется комендантский час, и тогда ее точно кто-нибудь отловит на улице, поймает за руку и отправит к Кулакам на допрос. Это уже было. Только бумага за подписью Уилла Рейвенгарда и помогла... предъявителю сего разрешается... да все разрешается, если так подумать, ни один Кулак и ни один из Стражи даже не посмотрит в ее сторону, когда при ней эта волшебная бумага с печатью городских властей. Но она очень спешила. И очень боялась не успеть, потому Арабелле даже в голову не пришло ее захватить из кабинета. На всякий случай — это не ее слова, но Арабелла их хорошо запомнила и выучила с того самого момента, как едва не умерла. Она до сих пор не знает, что именно там произошло, и очень смутно все случившееся помнит, но зато прошлая ночь стоит перед глазами до сих пор. Знакомый голос, который говорит, что помнит ее и знает. Тонкие тени, от которых веет древней холодной магией, так похожей на ее собственную. Его надорванный крик — БЕГИ! — и ужас, который подгонял в спину до самого порога их дома в Хипгейте, он все еще липнет к ней, но не он заставляет ускорять шаг и переходить почти что на бег.

Нужно было остаться. Нельзя было бежать. Нельзя было бросать его одного.

Это она виновата. Арабелла стирает кулаком с щеки злую слезу — она злится на себя, но и на него тоже, но еще больше она боится, и это не тот страх, который гнал ее темными улицами полуразрушенного Верхнего города, не давая оглядываться. Она даже не остановилась. Не обернулась, так страшно ей было, но еще страшнее сейчас от мысли, что он умрет.

Арабелла останавливается на мгновение, яростно трясет головой. Нет, нет, нет. Ни за что.

Нижний город встречает тревожной тишиной и пустыми улицами. Скоро отбой, и снаружи после заката никому нельзя находиться без весомой причины и соответствующих бумаг от Кулаков или других больших городских шишек, и Арабелла потому проблирается переулками и закоулками, где-то нагло забирается в чужие дворы или перепрыгивает с крыши на крышу, лишь бы ускориться. Она так и не научилась здесь ориентироваться днем, что говорить  о ночи, в ее тенях город, все еще полуразрушенный, сливается в одно неразличимое месиво стен, домов и улиц, но тревожит ее не столько то, что она опаздывает, столько то, что она вообще может не найти то, что ищет.

Все, что она запомнила — дом с кованой оградой, и много-много цветов в небольшом саду, который смотрит на реку. Своими глазами она его никогда не видела, а на слова Астарион был скуп, явно не хотел вдаваться в подробности и выдавать себя с головой, что с закрытыми глазами найдет сюда дорогу. А вот она нет. Остается только всем богам молиться, что она не заблудилась, что запомнила верно. Блумбридж. Неподалеку от госпиталя. Рядом с храмом Селуны, который разрушил мозг.

— Эй! Эй! Есть кто?
Сердце колотится так, что сейчас выпрыгнет из горла или застрянет там, и она задохнется. Голоса не хватает, Арабелла хватает ртом соленый воздух этого района, набирает его в грудь, и стучится снова. Сильнее. Магия искрится на пальцах, срывается холодными зелеными искрами под ноги.
— Откройте! Это... это Арабелла! Мы виделись! Полгода назад! В роще, и потом... мне нужна помощь!
Помощь нужна не ей, но история слишком долгая, чтобы кричать через дверь. Сейчас она просто надеется, что Шэдоухарт — она запомнила имя, запомнила! — откроет ей, и не будет задавать слишком много вопросов.

У них очень мало времени.

— Привет, — она замирает, когда дверь все-таки распахивается. Слов нет. Женщина на пороге выглядит сонной, растерянной. Как будто не узнает,  а вот она ее — да. И по памяти, и по рисункам, которые ненароком видела в кабинете среди бумаг.
— Моему другу нужна помощь. Он... он тяжело ранен. Пожалуйста... нужно спешить.

Заставить Арабеллу уйти оказалось сложнее, чем он думал. Казалось, что придется выгнать ее насильно, хотя вряд ли бы у него хватило на это сил — с каждым прошедшим часом становилось труднее не только двигаться, но говорить, и потом даже думать. Мысли стали вязкими, речь — сбивчивой и бессвязной, и все-таки он как-то сумел уговорить ее отправиться в безопасное место.
Дом в Блумридже, где много цветов, и кованая ограда. Она знает не только дорогу, но и имя той, кого нужно отыскать, и когда Арабелла, наконец, исчезает из его подземного укрытия, часть его сущности успокаивается — Шэдоухарт о ней позаботится. В этом он абсолютно уверен.
Астарион не знает, как оказался в постели — последнее, что он запомнил, это как больно было вырезать из собственной плоти обломанное лезвие кинжала, и каким холодным оно было на ощупь, даже для него. Он выронил его из ослабевших пальцев на пол, заляпанный кровью... кровь была везде, темная, свернувшаяся, пахнущая старыми склепами, гнилью из самых глубоких расщелин Андердарка, и веет от нее таким же холодом, какой обитает в этих глубинах.
Слава богам, Арабелла все-таки ушла.
Не надо ей это видеть.

Холод в венах жжется, как огонь, будто он напился крови дьявола. Но вместо пламени Авернуса в его теле растекается могильный лед, который сковывает движения, сковывает мысли, и даже ощущения постепенно притупляются, и все тело обнимает колючая немота. Ему кажется, что он снова заперт в тесном склепе, и могильная плита давит на грудь, не дает вдохнуть. Перед глазами темнота, будто он не способен больше различать очертания предметов в сумраке, и ему нужно время, чтобы понять, что веки стали слишком тяжелыми и он просто не может открыть глаза, не может поднять руку, чтобы дотянуться до еще одного пузырька с целебным зельем... будто бы это могло помочь. Уже ясно, что не поможет. Остается надеяться, что вампирская регенерация справится с проклятием... но только надеяться — следом за мыслями и чувства притупляются, и сознание постепенно гаснет, как прогорающая свеча.

Он делает резкий вдох, хриплый и свистящий. Мгновение назад ему мерещилось, что густой рой мух копошится на его бездвижном теле, и у него нет сил прогнать их — так ощущалось берущее верх проклятие, скользкое, как разлагающиеся тело, вонючее, трупный жир, как разрытая свежая могила. Как будто кто-то поднес горящий факел, и орда насекомых вмиг разбежалась, забрав с собой и мертвенный холод, и тяжесть во всем теле. Астарион чувствует тепло, где-то рядом, и горячее прикосновение к покрытому ледяной испариной лбу. Ему требуется время, чтобы понять, что это прикосновение живого — живущего — существа, ощутить его присутствие сквозь нехотя отступающий морок. Он слышит слова заклятия, и хотя не может их толком разобрать, он скоро понимает, что голос — смутно знакомый — начитывает молитву над ним... этого достаточно, чтобы измученное сознание вскинулось в страхе, а тело отреагировало и попыталось защититься.

Он пытается вырваться. Потом  напасть, скаля клыки и зло шипя, рыча по-звериному, он пытается оттолкнуть от себя чужака. Чтобы убежать, скрыться. Или напасть, убить и выпить всю его кровь... если не получится сбежать, и Астарион наваливается на клерика всем телом, покуда постепенно проясняется зрение и вместе с ним сознание. В него начинают врываться образы. Другие звуки, помимо молитвы, которую чужак... чужачка, он теперь может разобрать, что голом женский... продолжает упорно читать, прижимая его к выпачканной в крови постели. И как бы он ни пытался вывернуться, сил недостаточно.

Все происходит быстро, он не успевает заметить, как спало проклятие. Будто кто-то выломал стену склепа, впустил внутрь свежий воздух...будто кто-то ответил на его отчаянные молитвы, услышал и спас его, избавил от рабства и страдания...ему нужно мгновение, чтобы вспомнить, где и в каком времени он находится. Это все обывки морока. Осколки старых воспоминаний, которые оживило проклятие, но его больше нет – и он медленно приходит в себя, возвращает себе власть и над собственным сознанием, и над собственным телом.

Сперва он думает, что она ему мерещится. Вероятно все потому, что он слишком много думал о ней перед тем, как проклятие окончательно свалило его с ног и лишило сил, потому что отослал к ней Арабеллу в попытке защитить и обезопасить, и потому, что ослабленное сознание по обыкновению подсовывает самые желанные и самые коварные образы. Она бы не пришла, не после всего того, что он ей тогда со злости наговорил. Она бы не пришла ещё и потому, что не стала бы рисковать и бросать Арабеллу одну, в ночном городе, пусть и в ее тихом и спокойном районе... Впрочем, как и год назад в городе не осталось, кажется, спокойных мест.
Астарион медленно моргает. Прикрывает глаза, снова открывает. Раз, другой. Все ждёт, когда наваждение уйдет, и он сможет разглядеть черты лица того, кто так вовремя его нашел...наверное, кто-то из людей Джахейры. Может быть, даже Уилла. Но ничего не меняется, он смотрит на Шэдоухарт, а она смотрит в ответ, и он не может не заметить про себя, что за год она ничуть не изменилась, и тем самым признать и принять, что это в самом деле она.

И это ужасно. Он чувствует, как удавкой перехватывает горло, как стягивает от волнения виски. Меньше всего ему хотелось встретиться так, в момент его немощи, с помутненным рассудком, из-за чего к длинному списку его провинностей перед ней теперь добавился ещё один – Астарион чувствует запах ее свежей крови, смешанный с его, тяжёлой и вязкой от проклятия.

– Я... Я не хотел. Прости меня.

Голос ломкий, сухой. Очень хочется пить, но ещё сильнее ему нужна кровь – голод притупился, стоило вернуть себе контроль, но на губах и языке остался вкус ее крови, и он горит огнем. Соблазняет продолжить.
Он облизывает сухие губы, прежде, чем сказать что-то еще. Что-то надо сказать.
– Всегда знал, что ты меня скрутишь, если надо  , – тихо говорит он, и даже умудряется усмехнуться, почти по-привычному.
Она все еще крепко держит его, прижимает к постели, и части его  хочется вырваться, оказаться от нее как можно дальше. Не прикасаться к ней и чтобы она не прикасалась к нему, и чтобы не нужно было встречаться взглядами, но в то же самое время другая его часть ей безумно рада, и потому он лежит неподвижно, не решается оттолкнуть. Один раз это уже произошло.

– Шэдоухарт...я...
Он замолкает, когда слышит скрип деревянных ступеней, торопливые шаги снаружи, и уже знает, кто это. Астарион поворачивает голову и тут же встречается взглядом с Арабеллой, у короторой в руках железный таз с теплой водой, чистые полотенца на плече, одна из его рубашек, перекинутая через локоть. Все сразу становится на свои места, и теперь понятно, почему Шэдоухарт здесь.
– Ты же мне обещала, – на серьезное негодование сил у него нет, потому он звучит просто устало. Без эмоций, зато их на двоих, кажется, хватит у Арабеллы – она недовольно супится, с негодованием ставит таз на пол у ног Шэдоухарт, да так, что часть воды расплескивается вокруг.
– Ты тоже! – в голосе у нее, правда, дрожат слезы. – Ты обещал не умирать. И что? Почти умер. Я...я очень-очень испугалась.
Астарион чувствует себя слишком паршиво, чтобы возмущаться такой отповеди, а ее последние слова и вовсе лишают его какой-то аргументации. Он и правда обещал ей, что все будет хорошо. Лишь бы она ушла. Выходит, и правда обманул, и если бы она его послушалась, то сейчас бы они здесь не находись все втроём, а он был бы, вероятно, окончательно мертв.
– Ладно, – он устало прикрывает глаза, болезненно вздыхает. Проклятие ушло, теперь возвращается боль. Боль раны, боль голода. А ещё здесь как назло Шэдоухарт. – Иди, ложись спать. Теперь все будет точно хорошо.
Он позволяет себе вымученную улыбку, но ей, кажется,  этого уже недостаточно. Она переводит взгляд на Шэдоухарт и ждёт указаний теперь от нее уже, идти ей или остаться.

Когда она начинает его отчитывать, горло сдавливает тугой хваткой, но не от негодования, от щемящей тоски – насколько он ненавидит, когда ему читают мораль и нотации, настолько ему этого не хватало. Шэдоухарт одна из немногих, кому он позволял это делать, терпел сквозь зубы и даже был готов прислушиваться. Он скучал. По ее ворчанию, по укоряющему взгляду, по ней самой.

Нужно бы ей об этом сказать, но только как будто не место и не время, да и не верится, что она воспримет такое признание. Ее после того, как он ее прогнал и не после того, что наговорил тогда напоследок, в пропахшем гнилью и смертью подземелье.

В его спальне читает такой же тяжёлый тлетворный дух, но постепенно он рассеивается, и хотя ее магия жжется, колется, Астарион чувствует, как уходит боль. Остаётся усталость. И голод, от которого не исцелит даже самое могущественное благословение.
– Это ты спасла, – он слабо улыбается, пока она стирает пот, кровь и грязь с его лица. – Спасибо.

Он нервно дёргает уголком губ, вспоминая, что однажды ей это уже говорил. А потом сказал совершенно обратное. Проклинал последними словами и ненавидел за провал ритуала воснесения. После такого она могла бы легко отказаться помогать и имела бы на это полное право... Ему хочется спросить, почему, но ответ он знать не хочет.

– Но ты права. Я поговорю с ней. Потом. Я хотел просто ее обезопасить.
Астарион поздно осознает, что говорит непонятно. Шэдоухарт неоткуда знать, что произошло с ними за последние три месяца, и неоткуда знать, что произошло этой ночью и как так вышло, что Арабелла вообще оказалась не ее пороге посреди ночи. И прежде, чем он придумывает, как начать этот рассказ, Шэдоухарт сама спрашивает – о проклятье, которое, возможно, вовсе не ему предназначалось.

– Если я просто скажу, что это долгая история, тебя ведь это не устроит, так, — он усмехается, открывая глаза. Это не вопрос, утверждение. Астарион прекрасно понимает, что объясниться нужно, впрочем, он и не собирался ничего от нее скрывать, разве что отложить до утра, когда язык не будет заплетаться, и не будет так чудовищно клонить в сон, несмотря на время суток. Он укладывает голову чуть удобнее, коротко вздыхает.

– Арабелла потащила меня «гулять». Смотреть на звёзды, за город. Но мы не дошли дале до Ворот Грифона... Они выскочили из темноты, шестеро против нас двоих. Я крикнул ей бежать, — он замолкает, чтобы чуть перевести дух. Долго говорить всё-таки стоит труда. – Я хотел задержать их, идеале хотя бы одного разрезать и потом допросить труп, но...

Астарион приподнимается на локте, осматривает черную рану под ребром. Уже схватилась и начала затягиваться. Он окидывает взглядом комнату, шарит по полу и по углам, пока не натыкается на чёрное лезвие возле сундука с одеждой, указывает на него кивком головы.

– Кинжал проклят. Только не трогай его голыми руками, – поспешно добавляет он, и потом только вспоминает, что она клерик Селуны. К ней такая дрянь не липнет. – Оно обломалась у рукояти, а, может, так и задумано, чтобы нанести больше вреда.
Астарион замолкает, внимательно разглядывая ее профиль. Он сказал правду, но катастрофически не договорил – умолчал о первом нападении, когда они с Арабеллой и встретились, о нападении на дом Джахейры среди ночи, и о том, что ему удалось выяснить.

Всякий раз он был там, и это нисколько не наполняет его оптимизмом. Особенно в свете того, чье имя всплыло в разговорах среди теней.

– В городе неспокойно, как ты знаешь. Видимо, одна из банд, которые совсем отбились от рук, – он садится, опирается на вытянутую руку, и чуть мнется, не решается ее попросить ещё об одном одолжении. – Мне...мне нужно ещё тебя попросить. Та дверь справа... Там кабинет. В нем банк крови. Мне бы хотя бы понюхать, – он кривится полушутливо, хотя самому ему совсем не до смеха. Боль ушла, и голод напомнил о себе комом огня внизу живота, и уже чуть трясутся руки и кружится голова. Как только он хотя бы немного его уймет, то сможет мыслить трезво и разговаривать более предметно...пусть он и не уверен, что будет говорить ей всю правду до конца.

— Это ... это не то, что ты думаешь.

Звучит чудовищно жалко, потому что это именно то, о чем она думает. Астарион поздно вспоминает о том, что его стол завален рисунками уличных художников, за мгновение до того, как она выхватывает из его рук бутылек с кровью и бросает на колени кипу бумаг, и он чувствует, как внутри все мертвеет и цепенеет.

Он не хотел, чтобы она узнала. Он понимает, как это выглядит, и как плохо это на самом деле выглядит — он сам был бы невероятно зол, если бы кто-то подсматривал за ним тайком, следил издалека... за негодованием пришел бы страх, и паранойя вцепилась бы в загривок с силой большей, чем в прошлом, когда у него не было свободы воли. Шэдоухарт имеет полное право на злость, она имеет право хоть сейчас развернуться и уйти, не дожидаясь его объяснений — Астарион нервно вскидывает голову, готовый при необходимости схватить ее за руку и удержать... но она все еще здесь. Она ждет.

Он нервно сглатывает, облизывает потрескавшиеся сухие губы, и мучительно медленно тянутся мгновения, пока он лихорадочно ищет слова. Сколько раз он проигрывал в голове их возможный разговор? Сотни, наверное. Ему казалось — до этой минуты — что случись у них шанс поговорить откровенно, он точно будет знать, что именно он скажет, но жизнь, как обычно, распорядилась иначе, столкнув их в момент, когда он меньше всего к этому разговору готов. Астарион нервно трет ладони друг о друга, потому что дрожь из них, несмотря на выпитую кровь, никуда не ушла.

— Прости, я... я так виноват, — очень хочется отвести взгляд, но он заставляет себя смотреть ей в лицо. — И за это, — Астарион отодвигает от себя кипу рисунков, — и вообще, за все. Я не знал, что мне делать. Я хотел знать, что с тобой все в порядке, — а еще скучал, но у него не хватает духу это произнести вслух, —  но я не думал... я думал, что ты не захочешь даже говорить со мной, после всего.
После всего, что он тогда сказал — спустя полгода кажется, что это не его слова, что он никак не мог такое сказать. Но Астарион знает прекрасно, что это не так — помнит тот момент слишком хорошо, будто это было вчера, и его злые, ядовитые слова все еще отражаются эхом от просторного подземелья под дворцом Зарров. Астарион прерывисто вздыхает, опуская взгляд, и он падает на верхний рисунок. Портрет, который он рассматривает чаще всего.

— Мне так жаль, Шэдоухарт. Я не хотел, я сказал тогда ужасные вещи, — в которые тогда искренне верил, пусть и находясь в тумане, его это не извиняет. Он и не думает, что она найдет силы простить, и не думал все это время, оттого и держался поодаль. Он пытается объяснить это еще раз, но выходит еще более сбивчиво и путано.

К тому же, все его опасения и страхи бьются одним простым фактом, что она все-таки пришла сегодня. Снова спасла ему жизнь, будто не прошло полугода, и они все еще присматривают друг за другом и прикрывают друг другу спину. Он думал о ней хуже, чем она того заслуживает, и эта мысль гложет едва ли не сильнее, чем вина за нерешительность и слежку из теней.

— Я знаю, что нельзя взять те слова назад, и, наверное, тебе уже все равно, но я все равно хочу, чтобы ты знала, что я так не думаю, — он снова поднимает голову, смотрит на нее более спокойно, и говорит уже менее сбивчиво. — Я не должен был. Прости меня. И за эти рисунки тоже. Нужно было набраться смелости и поговорить, но...

Он недоговаривает, заканчиваются силы. Ему было страшно, и сейчас тоже — одно дело опасаться ответа, совсем другое его слышать, и Астарион чувствует, как внутри все сжимается в ожидании.

Он так напряжен, и был напряжен так долго, что сейчас совершенно не может расслабиться. Несмотря на то, что ответ ее куда мягче и добрее, чем он ожидал — Астарион был уверен, что она припомнит ему каждое из сказанных в ту проклятую ночь слов, выльет на него всю обиду за прошедшие полгода разлуки... или еще хуже, подтвердит, что ей уже давно безразлично все случившееся и нет никакого дела до того, что он может или хочет ей сказать, и будет права. Все варианты ее реакции, многократно обдуманные, проносятся в создании в короткое мгновение молчания, пока он напряженно ждет, что Шэдоухарт скажет.

Он совершенно не ожидает такой реакции. Уже второй раз за эту ночь ей удается его удивить и поставить в тупик — и снова устыдиться того, какого дурного мнения он о ней был. Астарион чувствует, медленно ослабевает натяжение между ребер, и как ему удается, наконец, расправить плечи и перестать горбиться, низко пригибать голову будто бы в ожидании удара тяжелым металлическим посохом. И почти сразу становится легче дышать и говорить, пусть до него и не сразу доходит, что она что-то его спросила.

— Никого. Уличных художников, мальчишек из Балдурского Глашатая, пару раз кое-кого из арфистов, — отвечает он, наблюдая внимательно за тем, как она рассматривает один из рисунков... один из последних, который ему принесли. Ему очень хочется собрать их все и сунуть в печь, или выбросить в реку, утопить в колодце, лишь бы замести следы и сделать вид, будто он никогда не просил посторонних людей следить за ней. Избавиться от напоминания о его нерешительности, материального воплощения его малодушия. Но Астарион молчит, не хочет признаваться в еще одном малодушии. Не сразу после того, как прыгеул навстречу собственному страху и сказал то, что должен был сказать еще полгода назад... пусть и не до конца.

Но это точно подождет. Как бы сильно ему ни хотелось бы рассказать ей о том, как сильно он по ней скучал, и как сильно ему ее не хватало, вряд ли это то, что Шэдоухарт хочет слышать здесь и сейчас — Астарион отдает себе отчет в том, что снова думает за нее. Но что-то подсказывает, что в этот раз его предположение куда ближе к действительности.

И все же, когда она так ворчит, он не может сдержать улыбку.

— Один раз Арабелла почти уговорила меня пойти к тебе поговорить. А потом... а потом я нашел труп Юнсена, — он понимает по ее взгляду, что ей ничего не говорит это имя. Неудивительно. Юнсен всегда был самым незаметным из всех отродий Казадора. — Мой брат. Один из них. С его спины сняли кожу.

Астарион хмурится, опуская взгляд. Возможно, не стоило говорить об этом сейчас — она оба устали, и оба заслуживают хотя бы короткого отдыха. Утром он все равно не сможет никуда выйти, и тогда у них будет предостаточно времени для того, чтобы он рассказал ей все от начала и до сегодняшней ночи, которая так неожиданно обернулась.

— Это долгая история, — Астарион выбирается из постели, все еще чуть придерживая рану под изрезанной рубашкой. Осторожно поднимается, тело все еще неважно слушается его, но уже поддается привычным командам, и понемногу возвращаются утраченные рефлексы и чувствительность. Голод улегся на время, и хотя такая сытость не сравнится с насыщением живой кровью, этого хватит до следующего вечера, когда он сможет раздобыть себе что-то более... питательное.
— Хорошо? Наверху есть свободная гостевая комната, чистая постель, кадка с водой... мне бы тоже не помешало сейчас, — он чуть усмехается, чуть разводя руки в стороны. Он весь в крови. В крови постель, пол и ковер. Ее одежда тоже, и он быстро начинает думать, есть ли в дом женская одежда... слава богам, ее нет. Усмешка почти сразу сползает с его лица, когда он вдруг решается на малую часть того, что запретил себе делать.

— Останься. Хотя бы до утра. Я все тебе расскажу. Про кинжал, про Юнсена. Про то, над чем мы с Джахейрой работаем уже месяц с лишним.

Он говорит очень быстро, чтобы не дать себе возможности передумать.

— Я хочу тебе кое-что дать.

Солнце заливает просторную галерею золотом, и он жмется ближе к дальней стене, туда, куда никогда не попадает дневной свет. Иногда он спрашивает себя, зачем он делает это с собой — сидит за узким столом в дальнем конце галереи, следит за тем, как утренний свет дюйм за дюймом отвоевывает у ночных теней пространство его дома. Он мог бы закрыть ставни, опустить непроницаемые для света ширмы, но с необъяснимым для меня упрямством этого не делает, оправдываясь тем, что Арабелле вряд ли понравится жить в полной темноте при искусственном свете магических светильников, и что редким гостям тоже едва ли придется по вкусу сумрак и отсутствие воздуха. Астарион на всякий случай садится лицом к высоким окнам, выходящим в сад, чтобы видеть, как падают утренние лучи, но в то же время так, чтобы освещённым было лицо Шэдоухарт.
Пусть ему и не нужен свет, чтобы хорошо разглядеть каждую ее эмоцию и выражение глаз. Ему просто нравится видеть ее в лучах утреннего солнца.

– Теперь, когда ты все знаешь, – нервный смешок вырывается против воли. Он понятия не имеет, от чего это волнение – когда он рассказывал, то был сосредоточенным и собранным. Ему не хотелось привычно шутить и приправлять рассказ иронией и нарочито приуменьшать серьезность происходящего. Ему не хотелось, как ни странно , утаивать от нее неприятные детали своего пребывания у Джахейры, пусть они и не относятся к делу непосредственно – и все же относятся, ибо объясняют, почему сгорел замок Казадора и почему вампиры стали его искать, и зачем могли содрать кожу со спины Юнсена.
Пока он говорил, он почти не смотрел на нее, и теперь, когда снова встречается взглядом, то ощущает странную неловкость, и Астарион спешит прикрыть ее чем-то, не глупой шуткой, но последней важной новостью, что осталась в рукаве.

– Это козакуранский словарь, – он пододвигает к ней тонкую книжицу в кожаном переплете, густо заляпанном кровью. Кровь впиталась, что ее уже ничем не смыть – кровь девочки, которую убила Далирия в тщетной попытке обратить вспять вампирское проклятие. Ее звали Виктория. Ее имя осталось на корешке книги, которая должна была ее уберечь. – Помнишь...двери в замке были запечатаны, и нужно было знать слова на этом языке, чтобы открыть их. Я закрыл печатями двери в этом доме. Вампиры не могут зайти без приглашения, но...я не уверен, что в их шайке исключительно вампиры. К тому же, можно кого-то нанять.

Астарион снова улыбается, вспоминая свою выходку. На утро кажется, что она уже на него не злится – может, только потому, что за завтраком они мирно щебетали с Арабеллой, пока он тихо сидел в стороне и морально готовился к этому разговору. Может, потому, что Шэдоухарт настроена на дело, а не копание в обидах, не имеющих уже никакого значения. И он думает об этом с некоторой горечью.

– Возьми. Ты сможешь приходить, когда захочешь, оставаться здесь, сколько тебе нужно, – он замолкает на пару мгновений, собираясь с мыслями. – Я хотел попросить тебя забрать к себе Арабеллу. Чтобы она была с кем-то, пока я...разбираюсь со всем этим. Но, возможно, здесь и ей, и тебе безопаснее, чем где-либо ещё.

Астарион задумывается, стоит ли пояснять, почему Шэдоухарт стоит беспокоиться о своей жизни. О своей безопасности.

– Ты...я боюсь, что они будут пытаться дотянуться до любого, кто был свидетелем ритуала. Или держал в руках Некромантию Тэя, – он хорошо помнит, как они вместе разглядывали копию руны на его спине не страницах запретного фолианта. Как вместе читали слова, которые взывают к владыке Кании. Книга сгорела вместе с замком, но слова ритуала выжжены у него в пямяти калёным железом. Будь он на месте вампиров из этой стам, решил бы, что Шэдоухарт тоже может быть источником информации.

– Я... Я беспокоюсь. За тебя. Ты и я последние свидетели ритуала, кто остался в городе. Я не хотел тебя в это втягивать. Надеялся, что они не  найдут. Но после сегодняшней ночи...

Он не заканчивает, все и так ясно. Все это лишь догадки и предположения, основанные на личном опыте и представлении о том, как мыслят подобные существа – двести лет рядом с Кащадором дали возможность заглянуть в голову тех, кто высшей своей целью ставит обретение могущества и силы, и если он прав в своем предположеним о том, кто действительно руководит из теней в этот раз, то Шэдоухарт не может спать спокойно, пока убийцы Юнсена и его несостоявшиеся палачи на свободе и живы.

По ее лицу и тону видно, как не нравится ей эта идея с козакуранским словарем и печатями на языке, в котором и ему самому мерещится скрипучий голос покойного мастера. Ему и самому не кажется такое решение идеальным, по тем же самым причинам, которые озвучивает Шэдоухарт. Не говоря уже о том, что ему не хочется лишний раз касаться своего прошлого – его часть и так всегда при нем, и сознательно пользоваться хоть чем-то из скупого наследства Казадора Астариону не доставляет никакого удовольствия. Но это все равно лучше, чем обращаться за помощью к кому бы то ни было на стороне – хватает Джахейры, которая навсегда запомнит его в самом худшем из возможных состояний, для которой он навсегда останется сломленным и слабым. Достаточно Уилла, чьего общества и внимания он старательно избегает полгода, и слава богам, у новоиспечённого герцога хватает дел, чтобы отвлекаться на него. Но ей он об этом не скажет – Астарион знает, как это прозвучит, и потом он просто оставляет ее комментарий без внимания, тем более, что она меняет тему.

Соглашается остаться и перебраться к ним домой, и пускай Шэдоухарт делает оговорку, что это на время, не получается не испытывать чувство облегчения и сдержанной радости. И лёгкого негодования, когда она озвучивает причину.

– Первый день в моем доме, и уже устанавливает свои порядки, – он картинно качает головой. Астарион не может прямо здесь и сейчас определиться, нравится ли ему, как это звучит. Присматривать за тобой. А потом она и вовсе ставит его в тупик своим вопросом, которого он точно не ждал и не мог предвидеть – на мгновение его сковывает ужас от мысли, что его эмоции настолько очевидны. И потому он привычно спешит прикрыть свой испуг шуткой.

– Попрошу, я сижу не на солнце, – он нарочито проводит пальцем по столу, вдоль резкой границы света и тени. – Это ты на нем сидишь. И... это очень красиво.

Он улыбается, но после комплимента – искреннего, но вырвавшегося против воли – улыбка тает, и он спешно отводит глаза. Что-то обмирает внутри, давит изнутри на ребра. Прямо как накануне ночью.

– Каждый день, – наконец, через силу говорит он, и чувствует, как в том самом месте между ребрами растет очень знакомая жгучая злость. Та самая, которую он выплеснул на нее полгода назад. – Я... Я думаю обо всем, что случилось. Обо всем, что потерял, приобрел...снова потерял. Иногда я даже его касаюсь. Очень быстро, оно даже обжечь не успевает.

Астарион замолкает, понимая, что сказал слишком много. Ей совершенно незачем это все знать, а ему совершенно не нужно кому-то об этом рассказывать, тем более сейчас, когда у них есть новая общая проблема.
Это проблема, так или иначе, однажды разрешится, и в к вернётся на круги своя.

– Проверяю, не решил ли Латандер сделать исключение, раз уж я был в числе тех, кто спас его божественную задницу и всех прочих от перспективы лишиться всей паствы и силы, – он снова улыбается, прислоняется спиной к стене, скрещивая на груди руки. – Возможно, стоит написать ему письмо. И попросить Селуну подписать от моего имени.

Его первая реакция на ее слова — глухая злость, эхо той, которую он выплеснул на нее шесть месяцев назад в доме у Казадора. То, что она говорит, вызывает к жизни все те мысли и чувства, которыми он изводил себя днями напролет сразу после их победы над мозгом, победы, которая для него ощущалась поражением. Ему приходится сделать глубокий вдох, отвести взгляд, чтобы она не увидела в его глазах тень того, кто полгода назад наговорил ей непростительного.

Не хочется все испортить. Упаси небеса, снова сорваться и снова сказать что-то преступно похожее на то, за что он прошедшей ночью просил прощения. Он имел это в виду, когда извинялся, искренне, но ее замечание о том, что ему небезопасно находиться на солнце, бередит что-то внутри, наполняет сердце свинцовой тяжестью, а мысли — горечью. Возможно, он никогда не привыкнет и никогда полностью не примет эту реальность, как бы сильно не хотел, даже при том, что Шэдоухарт абсолютно права сейчас.

— Да, ты права, — Астарион оборачивается к ней, но избегает смотреть ей в лицо. Взгляд упирается в столешницу, в границу света и тени, и от отражения солнечного блика от гладкого дерева начинают слезиться чувствительные к свету глаза. Он быстро моргает, смахивая жжение, и только теперь решается снова на нее посмотреть, и слабо улыбнуться. — Все это ни к чему. Спущусь вниз.

На изчезающе короткое мгновение ему очень хочется рассказать ей обо всем, но он себя останавливает. Время, когда он свободно мог говорить с ней о своих чувствах, эмоциях и мыслях, прошли. Он сам этому поспособствовал. Астарион бросает короткий взгляд ей за спину, на утопленную в альков дверь, которая ведет в подвал, потом на нее, на ее лицо. Ему хочется пригласить ее с собой, но он не решается.

— Сегодня вечером начинаются празднества в честь Суне, — говорит он вместо этого.  — Ее клир устраивает богатые гуляния в Нижнем городе в этот раз... Верхний все еще наполовину разрушен. Да и суниты хотят сделать что-то хорошее для горожан... так они, по крайней мере, говорят. Будет, как минимум, красиво. Я подумал, что будет не лишним сходить, немного отвлечься от всего... этого, — он делает неопределенный жест рукой, который должен как-то дать ей понять, что он имеет в виду под «всего этого». Астарион понимает, что в их положении не время думать о развлечениях, когда за ним охотится вампирский ковен, желающий узурпировать ту самую силу, от которой он сам когда-то с таким трудом отказался. Но он почти уверен, что на людные шумные гуляния они сунуться побоятся. Если он в чем-то еще уверен, то в том, что знает, как действуют вампиры, когда многое на кону.

— Может, даже получится повидаться с другими. Там точно будет Джахейра, — он чуть морщится, но шутливо. — Она с недавних пор не выпускает меня из вида, если я ей позволяю. Все надеется поймать вампиров на живца, как она выражается, а я говорю, что это скорее на мертвеца. Наверняка наведается его светлость герцог Уильям Рейвенгард. Что скажешь?

Ему хочется, чтобы она согласилась, но внутренне он готов, что вечно прагматичная и разумная Шэдоухарт скажет, что ему лучше остаться в безопасности этих стен. Особенно после того, как он словил кинжал под ребро и едва не умер. Он согласен даже, но последний месяц он не думает ни о чем, кроме смерти Юнсена и того, на чей след ему удалось напасть по просьбе Джахейры, после того, как неизвестные отродья напали в ночи на ее дом. С той схватки он не знает покоя, и ему отчаянно нужно хотя бы на одну ночь вернуться в свое привычное беззаботное и легкое состояние, утраченное еще полгода назад.

Вполне вероятно, они совершают огромную ошибку. Они на виду здесь, пускай и среди толпы, скопление ряженых людей, расслабленных вином и атмосферой праздника, не защитит их — и первые полчаса-час Астарион напряжен, то и дело он оглядывается вокруг себя, выхватывает из толпы любую подозрительную фигуру, присматривается к каждой тени, ожидая возможного удара, прислушивается к звукам и шорохам, которые в шумной толпе не расслышит никто другой, кроме него. Он не смог взять с собой любимый длинный кинжал, тот самый, который они нашли в руинах неподалеку от Теневых земель — его первое за много лет свое оружие. Слишком большой, чтобы спрятать под одеждой — клерики Суне у ворот центральной стены досматривают каждого, убеждаются, что при посетителях нет оружия или других предметов, которые могут быть противными мирной природе их богини, озабоченной только тем, чтобы дарить миру любовь и красоту. Красивый предлог. Астарион дал себя осмотреть, полностью готовый, что суниты обнаружат более мелкие кинжалы, припрятанные в сапогах и в рукавах новенького дублета, который он весь день доводил до ума. И для того, чтобы лучше сидел, и для того, чтобы для ножей было достаточно места. Он лучезарно улыбается ослепительно роскошному клерику Пламенной девы, пока тот ищет на нем что-то запрещенное, то снова становится напряжнно-сосредоточенным, стоит им пропустить его дальше, на украшенную цветными флагами и первыми цветами площадь перед Волшебными Мелочами.

Он собирался отвлечься от всего происходящего. Это был предлог для того, чтобы пригласить Шэдоухарт на этот праздник, что до опасного напоминает свидание. Он не собирался каждое мгновение присматриваться к теням и провожать внимательным взглядом каждого подозрительного типа, который, если задуматься, был совершенно обычным горожанином, возможно, уже изрядно перебравшим. Невозможность расслабиться раздражает. Подтачивает его уверенность в том, что это изначально была хорошая, правильная идея.

— Она придет, обязательно. Не нервничай так.

Арабелла требовательно дергает его за рукав, и ее голос и жест выдергивают его из задумчивой напряженности. Он как раз старательно всматривался в толпу, которая стекается на площадь с двух сторон, со стороны Хипсайда и со стороны Блумриджа, видимо, слишком старательно. Астарион не сразу понимает, о чем она, а когда до него доходит значение слов Арабеллы, его первый импульс — все отрицать. Становится неловко. Настолько, что он не находится, что ответить, пока Арабелла со свойственной ей непосредственностью и безжалостной честностью.

— Если она пообещала, она придет. Не только поэтому. Уверена, ты ей все еще нравишься. Поэтому она придет.

— Арабелла!

— В ком это так уверена наша малышка?

Астарион замирает, отводит взгляд от Арабеллы, натягивает улыбку, которая также далека от искренней, как девочка от истинной причины его напряжения. Впрочем... Он стряхивает с себя это мгновенное сомнение и оборачивается к Джахейре, которая смотрит на него с таким выражением лица, что невольно хочется вытянуться по струнке и отсалютовать в стиле Арфистов.

— Подслушивать чужие разговоры невежливо, госпожа Верховный Арфист.

— А ты кричи громче, чтобы слышно было в Хайхолле, — Джахейра даже не смотрит в его сторону, направив все внимание на Арабеллу. Все еще ждет ответа. Астарион не верит, что ей действительно хочется знать правду. Единственная цель, которую она преследует, — побесить его, в наказание за то, что скрывал от нее правду о своем ранении. — Так кого мы ждем, юная леди?

— Ее! — Арабелла вместо ответа тычет пальцем куда-то Джахейре за спину, и когда та оборачивается и видит Шэдоухарт, которая направляется в их сторону, выражение ее лица меняется. Астарион не смог бы его описать. Смесь удивления и странной радости, в которой нет положенной искренности. Особенно когда она бросает на него хитрый взгляд и тут же хватает Арабеллу за руку и мягко тянет за собой.

— Арабелла, пойдем. Фигг хотела тебя повидать, — говорит она, но все это время смотрит на него, и взгляд ее так и кричит «ну и что еще ты забыл мне рассказать?». С ухмылкой такой хитрой, что Астарион может ответить ей только взаимностью, скривиться и передразнить ее довольно выражение лица, которое кажется неуместным.

Все это совсем не так, как он себе представлял.

— Они считают, что у нас с тобой свидание, — шутливо фыркает Астарион, предлагая ей свой локоть. С запозданием понимает, что ничего другого они подумать и не могли, даже если бы он стал из яростно в этом разубеждать. И что ему разубеждать их совсем не хочется — приятно думать, что это хотя бы отчасти небольшое свидание, которого у них по-настоящему никогда не было. Взаимный интерес сперва был искажен необходимостью выживать и его святой уверенностью, что он ее просто использует, а потом им просто было некогда гулять по городу, держась за руки и обсуждая будущее, которого вполне могло и не быть.

А потом случилось то, что случилось, и теперь было бы глупо и наивно с его стороны рассчитывать на что-либо. Даже он понимает, что простое извинение ситуации не исправит, не отменит сказанного и не вернет украденные полгода жизни, что бы она там ни говорила. Астарион неопределенно ведет плечом, накрывает ее ладонь своей. Безо всякого подтекста. Без каких-либо намеков. На эту ночь ему хочется забыть не только о вампирской угрозе, о недавнем ранении, о близости смерти, но и о том, что разделило их на целых шесть месяцев. Делать вид, что ничего этого не было — ни их ссоры, ни расставания, ни прошлой ночи — малодушно, но позволяет улыбаться непринужденно и вести себя раскованно.

— Первым делом предлагаю заглянуть в винные ряды, — он мягко тянет ее в сторону поместья Хайберри, чью владелицу они полгода назад спасали от чокнутого убийцы, выбравшего ее в качестве подношения Баалу. Этой ночью семья Коры Хайберри за смешную, символическую сумму потчует всех желающих своим лучшим вином и настойками, которые привезли в город из Уотердипа, из Амна, из Невервинтера, все для того, чтобы приподнять дух балдурианцв лучшим, что могут предложить соседи по Берегу Мечей. — Мадам Хайберри с недавних пор питает ко мне особую благосклонность. Достанет для нас лучшее, которое даже по просьбе сунитов не стала бы доставать.

Астарион ловит ее хитрый, вопросительный взгляд, и отвечает тем же.

— В городе много проблем, — чуть издалека начинает он. — У всех, арфистов, Кулаков, городской стражи забот полон рот, и на мелочи вроде простого вымогательства не хватает то ли времени, то ли желания.

Вестник, конечно, твердит упорно, как возвращение герцога Рейвенгарда переменил ситуацию, и как после его вмешательства в городе воцарилась подлинная справедливость. Чушь, конечно. Рейвенгард всего лишь человек, в конце концов, а еще и идеалист, который даже после столкновения лицом к лицу с избранными Троицы считает, что может что-то изменить. Такому упорству можно было бы восхититься, если бы не пришлось жить с последствиями того, что новый герцог просто так решил помиловать всех Кулаков и Дозорных, хотя им точно не помешала бы тщательная чистка. Случившееся с Корой Хайберри было тому лишним подтверждением.

— Скажем так, я ей помог. Кое-кто не давал ей покоя, но больше он никого не побеспокоит, — Астарион улыбается полурослице одними губами, когда она без лишних просьб выносит свое лучшее и тут же удаляется, бросив на Шэдоухарт многозначительный взгляд. Вспомнила? Или, как и Джахейра, додумывает несуществующее?

Астарион взвешивает в руке тяжелую бутылку, поднимает на нее взгляд.

— Это куда лучше чем то, что приходилось пить у костра, поверь, — с улыбкой говорит он, протягивая ей кубок с вином. Он обещал себе не вспоминать то, что им пришлось пережить вместе, не оглядываться в прошлое, но необходимо признать, что кроме прошлого у них ничего нет. Астарион поднимает взгляд к разноцветным лентам и флагам, на которых корабль Балдурана плывет по волнам, потом снова смотрит на нее. — Расскажи, чем ты занималась эти полгода.

Он хотел спросить ее об этом еще накануне, но их разговор свернул куда-то не туда привел к тому, что ему пришлось вывалить все и раскрутить цепочку событий, которые привели к прошлой ночи. Ему действительно хочется знать. В том числе и по причинам, в которых он сам себе не хочет признаваться.

Упоминание имени Мел заставляет его слегка напрячься – он сам все это время старательно избегал общения с их друзьями и соратниками, со всеми, кроме Джахейры, и то к ней его привели отчаяние и безысходность, а не искреннее желание поддерживать общение. Они бы непременно спросили, куда он делся сразу после битвы за город, и обязательно бы захотели знать, почему они с Шэдоухарт больше не вместе. Ему хочется спросить ее, разговаривали ли они об этом с Мелио и что она ей рассказала, но он в последний момент себя одергивает – не хочется портить вечер разговорами об их уродливом разрыве, пускай он и висит между ними невысказанными словами и желаниями, как минимум его.

Рано или поздно, конечно, придется. В новой жизни он учится открыто говорить о своих желаниях и чувствах, пусть и спотыкается на каждом шагу и оттягивает этот момент до самого конца. Потому Астарион охотно ухватывается за ее упоминание о шарритах, это позволяет отвлечься от того, что он сейчас чувствует, от того, чего хочет, и сфокусироваться на ней.

Все-таки ему хочется знать больше о том, чем она занималась эти шесть месяцев, куда больше, чем ему хочется говорить о себе.

— Тебе нужна помощь с ними? — он очерчивает кончиком пальца ободок кубка, поднимает на нее взгляд. Стоило ожидать, что шарриты не оставят ее в покое. Также как его не оставляют в покое вампиры, жаждущие завладеть наследием Казадора, его знаниями и связями в городе, который остался без своего вампирского лорда. Их прошлое не отпускает их даже сейчас, и он думает о том, что у них все еще больше общего, чем у кого бы то ни было из их честной компании.

Астарион улыбается, поднимая кубок, глядя на то, как в винной глубине отражаются огни праздника.

— Как оказалось, я весьма недурно решаю чужие проблемы. Обещаю не брать слишком много за решение твоей маленькой незадачи с бывшими братьями и сестрами, — он смотрит на нее поверх кубка, делает большой глоток. Способности заговаривать зубы он не растратил, если верить Джахейре, вот только на Шэдоухарт это никогда не действовало. Она чуть ли не единственная всегда видела его таким, какой он есть. Читала, даже не прибегая к сил личинки. Теперь этой силы у них нет и вовсе, и ему даже досадно — ему бы хотелось знать, о чем она на самом деле сейчас думает.
— Скажем... еще одно такое не-свидание, этого будет вполне достаточно.

Он улыбается шире, вдруг вспоминая, что не ответил на ее вопрос. И понимая, что особенно нечего ей ответить.

— Как раз смогу показать тебе одно место. Мне кажется, тебе понравится. Нашел его во время вылазок в город — да, теперь приходится бывать часто. Его Светлость герцог Рейвенгард хочет, чтобы кто-то занял место Белинн. Теперь, когда у города нет герцога тени, — он тянет уголок губ, неопределенно пожимая плечом. — Я еще не решил, хочу ли я взваливать на себя такую ответственность.

Ему нравится решать проблемы, как ни странно. А если за это ему еще и приплачивают, то нравится ему это вдвойне. Но то, что предлагает Уилл — решать проблемы города, которые нельзя решить легально и официально — совсем другое. И он не уверен, что готов.

— Что ты думаешь? — спрашивает он, и спрашивает искренне.

Он ожидает от нее отказа, и потому удивляется ее ответу по совершенно иной причине — или шесть месяцев действительно долгий срок, или он подзабыл ту Шэдоухарт, вместе с которой прошел через огонь и воду, через искушение властью и могуществом, и в которую когда-то влюбился. Он с чего-то решил, что она с готовностью согласится на то, чтобы доделать незаконченную работу, хотя Шэдоухарт, с которой он столько раз ночевал у костра под открытым небом, сжалилась не только над своей мучительницей и позволила ей уйти, но и над голодным вампиром, которого стоило бы прямо там и убить. Стоит признать, что в том числе поэтому он и обратил на не внимание, а потом и влюбился по-настоящему.

Астарион чуть улыбается, опускает взгляд на свой кубок с вином, опасаясь, что на его лице отразятся эмоции полугодовалой давности, которые, как выясняется, никуда не делись — ему придется ей об этом сказать, но не здесь. Шумный, людный праздник кажется для этого совсем неподходящим, и даже отличное вино, которое она так ценит, не скрасит неловкость от прилюдного признания.

— В этом прелесть моего положения, — Астарион снова смотрит на нее, снова хитро, с довольной расслабленной улыбкой. — Я могу сам решать, кому помогать в первую очередь, так что если ты передумаешь... — он делает паузу, на мгновение улыбка становится чуть менее игривой, — ты знаешь... но если нет, просто будь осторожна, хорошо?

Он думает о том, что стоит попросить Джахейру приставить к ней кого-то из арфистов, чтобы присматривали за домом и за ней. В этот раз поставив Шэдоухарт в известность, и хотя  с его точки зрения арфисты по большей части бесполезны, особенно против шарритских сектантов, они как минимум могли бы выиграть время и отдать жизни, защищая жрицу своей любимой богини от последователей ее злейшего врага. Благородная, достойная смерть. Астарион крутит на столе кубок, в котором еще достаточно вина, но ему неожиданно не хочется его допивать.

Ему вообще не хочется больше здесь находиться.

— А пошли прямо сейчас? — он подается вперед, наклоняется к ней через стол, упираясь локтями, и шепчет заговорщически, будто они планируют какое-то коварство. Ее лицо опасно близко, и он не удерживается от того, чтобы быстро опустить взгляд на ее губы и подбородок, и так же быстро поднять. — В это место. Это недалеко. В Брэмптоне, у воды. Только не спрашивай, что там. Это сюрприз.

Он снова улыбается, в этот раз уверенно, потому что он точно знает, что ей понравится.

— Нет, — он улыбается коротко, мягко забирая ее ладонь в свою, удерживая от падения. — Не в воде.

Он теперь тоже вынужден опасаться и сторониться проточной воды, и иногда он жалеет об этой утрате сильнее, чем о том, что больше не может находиться на солнце или входить в дома без разрешения хозяев. Ведь это значит, что они никогда не смогут повторить ту ночь на берегу Чионтара, когда он учил ее плавать, но, похоже, его усилия пропали зря — Астарион пресекает эту мысль от развития, когда понимает, что забегает слишком далеко и слишком торопит события. Все оттого, что он заметил и почувствовал ее благосклонность, но полгода слишком мало, чтобы он забыл, как обманчив бывает ее кокетливый интерес.

Хотя не заметить, как кровь прилила к ее щекам, и не почувствовать участившийся пульс невозможно, особенно когда ее ладонь лежит в его, и кажется, будто ее сердце колотится прямо в его ладони. Он даже замедляется в одной из полупустых переулков по пути, почти останавливается, чтобы обернуться на нее и внимательно рассмотреть — и как же велико желание сказать ей все здесь и сейчас, но он сдерживается. Он обещал сюрприз, в конце концов.

— Я нашел это  место, когда проворачивал одно дельце с Гильдией. Кое-что решил воровать у людей, которых Гильдия защищает, и чьи связи и знания стали особенно ценны после разрушения города. Но Астель не хотела, чтобы ее люди хоть как-то фигурировали в этом деле..., — Астарион протягивает ей руку, чтобы помочь перебраться через бурный поток, пенящийся между камней, что щедро рассыпаны под крутым утесом, на которым ютится восточная оконечность Брэмптона. Крепко ловит ее, придерживая за плечи, чтобы она не соскользнула в поток с влажных камней.

— Я подумал, что мне нужно место, о котором знал бы только я, и где меня никто не смог бы найти, если я вдруг захочу ото всех спрятаться, — Астарион отодвигает рукой тяжелые плети плюща, которые прикрывают вход в пещеру, и вход этот такой узкий, что идти им приходится по одному. Он пропускает Шэдоухарт вперёд, но на всякий случай все равно придерживает ее за локоть.

– Теперь будут знать двое, – он огибает ее и выходит вперёд, когда узкий проход расширяется в просторную камеру пещеры, куда совсем не проникает солнечный свет. Только мерцают сиреневые кристаллы свечей Ллос и несколько магических светильников, которые он здесь оставил в прошлый раз. – Ты же не выдашь меня Джахейре?

Он оборачивается к ней, хитро улыбается. Он знает, что не выдаст. Астарион снова берет ее за руку и ведёт дальше, в дальний угол пещеры, где за еще одним проходом, в этот раз более широким, открывается камера поменьше. В ней шумит подземный поток, и среди мха и пещерного папоротника раскидано несколько подушек, лежат стопками книги на покрывалах, и несколько бутылок вина выглядывают из корзин с одеждой.

– Добро пожаловать в мое скромное убежище, – он ухмыляется шире, после чего берет ее за плечи и разворачивает лицом к противоположной стене пещеры, где среди подземных трав мерцают едва заметно ее любимые ночные орхидеи. – Я пытался их вырастить в теплице, но, кажется, они не терпят слишком большой заботы и неволи. Я подумал, ты захочешь их увидеть.