— У тебя прескверная привычка заставать меня врасплох, — Джоанна закатывает глаза, отодвигая тёмные пряди водос от лица, по которому те успели разметаться во время сна, а после садится на месте. Она неспешно откидывает одеяло в сторону, сдвигаясь к краю постели.

Вопрос повис в воздухе, и Доктор не торопился переспрашивать. Она сказала про ценность вещей. Про то, что от всего бесполезного надо избавляться. И в этом было столько ее самой, что на миг ему стало почти неуютно. «Она правда так думает? Или просто проверяет меня? Или проверяет себя — можно ли еще быть такой, или уже нет?»

Он был из тех сыновей, кто спокойно грелся в его тени и там ему было комфортно и она обрамляла его не хуже, а может быть и величественней золотых чертогов Асгарда. Нет, его трон был холод и мгла и он гордился тем, что научился не просто выживать, а любить это всем сердцем. Его голова будто сейчас держала венец власти на себе и корона ему для этого была не нужна.

Когда разговаривающие вспомнили о её присутствии, обратившись с вопросом, Эми растерялась всего лишь на несколько коротких мгновений, прежде чем взять себя в руки. — Да… Нет. Я не голодна. — Бросив на Доктора вопросительный взгляд, словно желая понять, этого ли ответа он от неё ждал, она протиснулась чуть вперёд, чтобы не приходилось выглядывать из-за чужой спины, а можно было стоять с ним плечом к плечу — более манее на равных.

Но приходится скрутить эту вольную фантазию в жгут, закусив губу изнутри. Тем более, что всё это может оказаться обманом зрения. Мастер хорош в театральных постановках во всех ипостасях, эпохах и агрегатных состояниях. Но надо признать, что текущая сцена вышла реалистичнее всего. Если это спектакль, то чудовищный в своей циничности. А если нет, то хуже это или лучше?

И вот на это Сьюзан была вынуждена теперь дать ему недвусмысленный ответ. Вернее, даже этот ответ Маркус сам уже принял и готов был озвучить за нее. Он был невыносимо великодушен. Он ее отпускал. Он избавлял ее от необходимости выкручиваться и искать приемлемый (спойлер: такого не существует!) способ «отшить» того, кто готов отдать за нее жизнь.

Официальный, паточно-вежливый тон Алистера Пемброука вступает в резонанс с его скептицизмом. «Выдающиеся достижения», «символ эпохи» — слова кажутся слишком тяжелыми и нарядными для той реальности, которую он помнит. Но сейчас, когда Энид прижимается затылком к его груди, эта ирония не вызывает привычной горечи. Скорее — легкое, почти веселое недоумение.

— Входи, — отозвалась она, и собственный голос показался чуть более звонким, чем хотелось. Все еще прятавшись в спальне у будуара, Энид залпом допила бокал шампанского — известное лекарство от женского невроза, как поговаривал ее дед. Почему именно сегодня она вдруг вспомнила всех своих Розье — от бабушки с ее чарами до деда с его сомнительными советами — оставалось загадкой.