— Чем короче имя, по его мнению, тем тупее и бесполезнее существо...

На одну короткую секунду в голове мелькнула абсурдная мысль: а вдруг когда-то давно Эреб дал ему имя «Инфирмукс», исходя из похожих предубеждений? Но, учитывая, что хтон и сам носил имя из четырёх букв и совершенно не возражал против подобного, мысль вызвала лишь внутренний фейспалм.

— Попробуй ему рассказать о великих людях, да хотя бы времён хтонической войны, кто добился огромных высот. Например, генерал Юн из империи Ян-Тао или император Ши из Юн-Шао. В каждой стране примеров достаточно. У нас — Акс — три буквы, но они вселяют страха побольше, чем куда более длинные имена. Ведь не имя определяет человека, а человек имя. Он когда-нибудь поймёт: имя должно быть чётким, а не просто глумиться над другими своим размером.

Он и сам не знал, зачем это сказал. Многие предрассудки хтонов на самом деле не имели под собой никакой логики. Точнее, они основывались на неких внутренних — не то культурных, не то абсурдных — аспектах хтонического существования монстров. Абсурдных для людей, а не для Чумы конечно.

— Всегда есть две стороны монеты. То, что ты можешь называть "цепями", другой назовёт "защитой". То, что ты называешь "страданиями", другой назовёт "улучшениями"? В клыках мутантов погибают не только здесь. Это неизменная часть жизни - бейся, борись или погибни.

Интересно, заметил ли Кайрос, что на эту секунду лицо Инфирмукса заострилось, а глаза заледенели?

— Нет. Цепи есть цепи, как ни назови. Страдания мне по цене улучшений продавать не надо, а то, что весь мир не спасти, — это аксиома, а не тайное знание. Я принял решение сражаться не потому, что меня скука заела и захотелось трон Владыки. Я отлично знаю, что из себя представляет нынешняя власть, я когда-то пытался стать её частью, но... с Уроборосом невозможно договориться. Он смотрит на тебя как на предмет, в лучшем случае — орудие. Просто запомни: если жизнь когда-нибудь повернётся так, что ты захочешь ему служить, всё, что тебя ждёт, — это роль функции. А у функции нет ни желаний, ни души, ни чувств. Ему плевать даже на своих ближников, и если Акс когда-нибудь сломается, его просто выбросят, чтобы найти нового. Твоя ценность определяется тем, насколько ты полезен. Если ты окажешься сломлен, — а поверь, там, в верхах, грызня за власть идёт такая, что тебе и не снилось, — сломаться легко, и когда это произойдёт, тебя просто сделают кормом. Я не хочу так, потому что каждый должен иметь право и на слабости, и на ошибки, и на сочувствие. Уроборос же хочет заплатить за свою безумную мечту кровью моего народа. И я в своём праве... не дать никому этого сделать. Если ты пойдёшь против меня, встав на его сторону, я убью тебя. Если ты просто покинешь мятежников, не присоединяясь к моему врагу, то... я тебя отпущу с миром.

Разумеется, Инфирмукс не мог сказать ничего, что выразило бы понимание чувств Кайроса, хотя он их понимал. Но это ощущение — невыносимое в своей сущности, подавляющее его — всегда нависало дамокловым мечом. Многие его соратники за минувшие века желали проверить, кто такой Уроборос, или каково это — служить при Ордо или Армаде. В большинстве случаев всё заканчивалось «подарками» Красному мятежнику со стороны действующей власти. С ним политически играли, прилюдно казня его людей и жестоко пытая; нередко это были как раз те, кто накануне продал его или пытался вести деятельность на два фронта. Инфирмукс не мог ничего с этим сделать. Иногда ему становилось невыносимо от мысли, что, несмотря на кажущееся ему самому личное благородство и мерзость Уробороса на этом контрасте, его временные соратники выбирали второго. Со временем он и сам разучился считать себя воплощением добра и справедливости, ощущая тошноту от столь наивных представлений о мире и о себе. Порой он думал, что, раскручивая мятеж, тем самым топит Некроделлу в крови куда больше, чем кто-либо и когда-либо на Климбахе, но потом он вышибал из себя эти мысли примерно тем же, что сейчас сказал ему Кайрос: для Климбаха подобное — в порядке вещей, норма безумного мира. Так если мир безумен, почему бы и ему не предаться этому кровавому падению вместе со всеми?

— ...только не выставляй меня на показ словно зверя в клетке на потеху любопытствующим.

— Думаешь, отчаявшимся ты, выставленный на показ, больше понравишься? Кайрос, ты же умный мужик, должен понимать, кто есть кто на Климбахе. Я скорее погибну, чем заставлю кого-то из моих людей сидеть в клетке ради того, чтобы какая-то из моих целей исполнилась. Я тоже не приемлю клетки. В этом мы похожи.

— Я хочу ту красную крепость в горах-кольце, у озера.

— Дай-ка вспомнить, красная крепость..? А, Заркраст. Хорошо. Если мы победим, он твой.

— Каждый фонарик - погибшая невинная душа...

— Да. Верно. Сегодня покинули этот мир многие. Интересно, что у них там случилось... Эреб, никакую информацию про меня не передавай. Я — Инф. Ты — Кай.

Инфирмуксу, по сути, даже не требовалось особо менять внешность, потому что было не так уж много людей, которые знали в лицо Красного мятежника. А уж учитывая его роль в политике Некроделлы, осмысленную работу верных соратников по «созданию имиджа» — как только Красного мятежника не изображали. Общее во всех этих картинах оставалось только в том, что у лидера повстанцев красные, точно кровь, волосы, и что он мужского пола. В остальном — полный треш: образ менялся от мальчишки лет четырнадцати в восточных одеждах до сорокалетнего доходяги с залихватскими усами и пиратской повязкой на глазу (причём повязку изображали то на левом, то на правом глазу). Если уж на Некроделле настолько хреново со знанием образа Инфирмукса, то на Эско, вероятно, даже его имени не знали.

Кайрос понял всё верно: оказавшись на крыше, они медленно начали продвигаться в сторону одного из самых больших домов удовольствий в этом квартале.

— Я иду на маяк ауры, но... есть один момент. На уровнях хтонической инфосферы мы с Эребом получили информацию о нахождении этого урода не совсем легально. Если он будет спрашивать себя, или тебя будет спрашивать кто-то ещё... скажи, что его просто сдали. Продали информацию за... ну, придумай что-нибудь, ты с башкой теперь дружишь, наверняка получится отлично. Ты спросил у меня про симбиоз, я отвечу теперь. Три года ещё не прошло, говорить о стабильном и правильном симбиозе я бы стал только через... ну, ещё пару лет хотя бы. У тебя сложная история, аномальная, а там, где аномалия, всегда бывают свои особенности... понимаешь? — Инфирмукс ускорился, и вскоре они переметнулись на роскошное здание, выполненное в романском стиле, с кокетливыми вкраплениями барокко.

— Погоди. Мне нужно точно понять, в какой он спальне. Расклад такой: я выбиваю окно первым, ты — сразу за мной. Как только мы оказываемся в помещении, я устанавливаю барьер, но это будет очень мощный барьер, с эффектом непроницаемости как для магии, так и для физических проявлений. Мне на его установку потребуется около двух секунд, но это очень много в условиях сражения против кого-то настолько сильного. За две секунды противник его уровня может выпотрошить меня прямо на ковре. Ты пока что не поставишь барьер такого уровня, поэтому прошу тебя: начинай атаку сразу же. Я присоединюсь к тебе через три секунды. На нашей стороне — неожиданность. Всё пройдёт хорошо.

Похоже, апартаменты, которые выбрал для себя золотой дракон, были элитными. То не одна комната, а несколько смежных: непосредственно большая просторная спальня, гостиная с обеденным столом и диванчиками, комната отдыха с кальяном и купальня. Всё выполнено в арабском стиле, со свойственным колоритом. Здесь имелся балкон, поэтому сперва они ступили на него.

Инфирмукс знал, как в скоротечном бою важны первые несколько секунд. Потому одним ударом он вышиб запертую дверь, а балкон вёл непосредственно в спальню. Как только он почувствовал ауру Кайроса в пределах стен (это случилось через сотую долю секунды), принялся выплетать кольцо рун, генерирующих силовое поле и границы пространственной тюрьмы. Азарт ударил ему в голову, как и боевой раж, ему захотелось крикнуть что-то вроде: «Не меня заперли с вами — это вас заперли со мной», — но взгляд сфокусировался на кровати, и весь запал как рукой сняло. Внутри осталась лишь холодная жгучая ярость, точно мороз, который растекается с жаром по телу перед гибелью.

К кровати магическими путами был привязан юноша; из-за следов избиения определить его возраст не представлялось возможным. Он наверняка раньше отличался особой красотой, но гематомы, выбитые зубы, сломанный нос, вместо которого — красное расплющенное месиво, выколотый глаз, остатки которого засохли на щеке... всё это делало картину ужасающей. Он лежал весь в крови, с множественными переломами и открытыми ранами, явно уже без сознания. Кровь была везде, но Инфирмукс и так видел, что здесь применяли насилие всех возможных видов.

Золотого дракона в комнате не было... точнее, он ощущал его присутствие в пределах ограничивающего купола, но тот явно спрятался за секунду до того, как они попали сюда. Вот только сбежать окончательно не успел.

— Он не сбежал. Эта мразь где-то здесь... пытался удрать, но... не хватило жалкой секунды. Из-за своего увлечения слишком поздно заметил...

Комната оказалась большой, разделённой на несколько зон — с колоннами, портьерами, ширмами и разнокалиберной мебелью, создававшей уютный бардак. Было где спрятаться или, по крайней мере, попытаться это сделать. Энергетическая волна, разошедшаяся массивным всплеском, сбила противнику невидимость сразу же.

Золотой дракон пребывал не в человеческом облике: он занял квази-промежуточную форму, где чешуя проступала под кожей, а пальцы уже наполовину превратились в когти, но морда ещё сохраняла некое подобие человеческих черт. Он сейчас походил на какого-нибудь ящеролюда и жался к стене возле резной колонны, надеясь, видимо, использовать её как укрытие или опору для рывка. Взгляд метался — между разбитым балконом, силовым полем рун и кровавой вакханалией на кровати. На полу разбросаны одежды, на низком столике остатки еды и выпивки, включая груду пустых бутылок.