Ночью прошла гроза, и новый день пришёл в Белую Гавань искристым от влаги, полным ароматов зелёной травы и вездесущего морского бриза. Через несколько дней здесь ожидался традиционный праздник тюленьих голов и регата, и в город съехалась куча народа со всего Севера поглазеть на представления. Санса страстно мечтала побывать всюду — взглянуть хотя бы краешком глаза, так редко на Севере собиралось столько народу сразу в одном месте — но она очень сомневалась, что мама позволит им показываться на людях вне протокольных мероприятий. По крайней мере, ей точно, и это было страшно обидно.
Из окна её спальни открывался восхитительный вид на белоснежный город, утопающий в зелени, и головокружительную синь Студёного моря. Они прибыли к Мандерли вчера поздно вечером, целая кавалькада мрачных серых машин в сером дождевом сумраке, и моря не увидели; поэтому с утра, одеваясь к съёмкам, Санса без конца возвращалась к окну, к пьянящему синему простору, искрящемуся под набирающим силу солнцем. В её голове без конца крутились обрывки стихов, пытаясь добраться до губ, прозвучать, но Джейни была здесь, помогала Сансе уложить волосы, потом Санса помогала ей, потом они горячо обсуждали, какие тени выбрать, пока в конце концов не зашла мама и не указала твёрдо на самый выдержанный нюд и самый нежный оттенок помады.
- Ты помнишь, - напомнила ей мама в сто тысячный раз, - никаких селфи. Никаких соцсетей.
- У Дейзи Мормонт есть аккаунт, - обиженно заметила Санса.
- Дейзи Мормонт учится в кадетском училище, там есть кому следить за уместностью постов. И Дейзи Мормонт старше тебя.

Младшие остались дома и делали, что хотели, а у неё с Роббом каникулы год от года выдавались всё насыщеннее. Стоило им выйти за ворота школы, и они оказывались нарасхват. Старшие дети Старков и наследник Грейджоев с ними — желанное украшение любого мероприятия.
Сансе нравилось украшать мероприятия, блистать и очаровывать, оказываться в эпицентре застенчивых, взволнованных взглядов, это получалось у неё так легко, так непринуждённо, что пугало. Но сегодняшний день был посвящён больным детям, и Санса относилась к этому очень серьёзно. Она успела посетить не одно подобное мероприятие, и каждый раз они рвали ей сердце. Сначала волосы встают дыбом от одного медикаментозного запаха больницы, а потом — зрелище болезни, это всегда что-то тяжёлое, что-то непоправимое, тяжёлым грузом раздавливающее семьи, жизни всех, до кого дотягивается... Санса была полна решимости выглядеть на промо-ролике настолько трогательно, насколько это возможно.
Съёмки проходили в огромной, недавно отремонтированной больнице в центре Белой Гавани, в детском диабетическом отделении. Впархивая туда в своём воздушно-голубом платье, Санса ужасно остро ощущала неуместность камер, и осветительных приборов, и съёмочной команды — бахилы и накинутые на плечи халаты не заставляли никого выглядеть менее здоровым и более уместным здесь, среди бледных детей в пластырях и трубках.
Домерик Болтон, стоявший как раз за её плечом, кажется, прочёл её мысли и сказал тихо и сострадательно:
- Это же только на пару часов. Быстренько отснимем, повеселим их немного... Это же не плохо.
По его голосу Санса поняла, что он уже улыбается кому-то из детей, и кивнула, стараясь сморгнуть слёзы. Камера уже ловила её болезненный лазурный взгляд, мгновение сострадания, переходящее в тёплую улыбку.
Ролик действительно вышел обворожительным. Они читали сказки; Санса сидела, раскрыв на коленях огромную, довольно потрёпанную книгу легенд Севера, и очень живо, почти наизусть читала про лютоволков, про первых людей и детей леса; они убедительно и задорно затягивали детей в чтение, превращая его то в представление, то в конкурс; потом раздавали подарки; потом обнимались с детьми, и несколько тонких голосов поверило ей на ухо свои просьбы — этого не было в сценарии, но так бывало всегда, и Санса очень серьёзно старалась всех запомнить, ловила глазами Джейни, чтобы та тихонько подошла и записала то, что скажет ей Санса — имена и короткие заметки.
Всё-таки они были Старками, и это до сих пор многое значило.
- Передайте матери, к вечеру ролик будет смонтирован, - сказал Роббу парень с наушником.
- Передам, - сквозь зубы бросил Робб, больно задетый ролью посыльного при матери.
- Я сегодня представлю брата, - таинственно понизив голос, сказал Сансе Домерик.
- Леди Старк, нам всем в глаза бросилась эта красивая книга, она ваша собственная? - спросила журналистка.
- Да, я... - не подумав, проговорилась Санса, совершенно не собиравшаяся делать это достоянием гласности, но теперь уже было поздно отказываться, и, стараясь не досадовать и не думать, что скажет мама об обнародовании подробностей жизни семьи, она ответила: - Да, эту книгу отец читал нам в детстве. Я решила, для сегодняшнего дня нельзя подобрать ничего лучше.
Санса подняла брови и ободряюще улыбнулась Домерику, думая про себя, что этому брату придётся нелегко. В их кругу люди не могут себе представить, что можно всерьёз воспринимать кого-то, кого они не знают всю жизнь, с пелёнок.

Ролик действительно оказался готов к вечеру, вместе с ворохом фотографий. Был уже поздний час, но темнота не наступала, и совсем маленькие дети бегали по улицам, радуясь вечернему бризу, громыхали трёхколёсными велосипедами. Палисадники вокруг белоснежных особняков и во дворах свечек-многоэтажек цвели и благоухали, как в полдень. Сансе ужасно хотелось выбраться из машины и пройтись по улицам совсем одной, спуститься к морю, но об этом не шло и речи. Вместо этого они подъехали по мощёной улице к особняку в старом центре, и Санса, Робб, Теон и Уилла Мандерли вслед за взрослыми вошли в зал, где уже транслировалось свеженькое видео.
- Седьмое пекло, - раздражённо сказал Теон. - Нет, серьёзно? Мы должны проторчать здесь целый вечер??
Санса вздохнула. Ей очень хотелось сбросить шпильки и погулять босиком по пляжу. Но и здесь было неплохо; как только она выбралась из машины и начала дышать морским воздухом, настроение её снова поднялось.
- Просто немножко поулыбайся, - примирительно сказала она Теону. - Обычный вечер... никто нас пытать не будет.
Мягкий камень стен был украшен резьбой, изображающей русалок и водяных, и Санса мельком залюбовалась. Её очаровывала атмосфера Белой Гавани, особенно явственно ощущаемая в старинных уголках города. Санса улыбалась, позволяла фотографироваться с собой, снова и снова с жаром повторяла про благое дело и поддержку для больных детей, несколько раз пересказала свой визит в больницу, как будто прямо сейчас он не проецировался вживую. И когда ей уже начало казаться, что больше она не в силах произнести ни слова, её поймал Теон.
- Санса, - позвал он её. - Санса, иди сюда, я тебя кое-с-кем познакомлю.

Быть милой с толпой арендаторов на сельском празднике или с горожанками,  приведшими детей в ратушу на Новый год, легко и радостно, но с толпой взрослых, знакомых с детства, как ни странно, сложнее, и иногда Санса чувствует нечто неуловимо-вампирское в мимолётном пергаментном прикосновении к её щеке, к руке, во фразе «как ты выросла, моя дорогая». Я просто устала, думает она, радуясь возможности ускользнуть, хотя инициатива Теона чуть смущает её. Она точно знает, как он скучает в размеренной жизни, и не уверена, что ей стоит соприкасаться с тем миром, что вызывает у него энтузиазм.

Зыбкие синие сумерки распускаются ей навстречу, как цветок, целуют в глаза, и Санса моргает, чувствуя, как невидимая стена вечерней свежести отделяет её от обязанностей и суеты. И там, в синих сумерках, к ней поднимает голову незнакомый парень, смотрит мрачновато из-под шапки густых тёмных волос. Он кажется ей милым. Мир к Сансе добрее, чем к кому-либо, ей все кажутся милыми (кроме родной сестры). Здесь было тихо, как будто в воздухе медленно, гипнотически плавно кружатся снежные хлопья, стирая привычный мир. Санса снова моргает, и мир возвращается — шелестит нагретая за день листва, поют ночные птицы. Синий воздух полон цветения и моря.

Против всех правил он протягивает ей руку. Санса не бросает какое-нибудь обычное в их кругу завуалированное оскорбление, вроде «как это освежает», не показывает, как сжалась от сопереживания, чтобы не создать мгновенной паузы, которая заставила бы собеседника что-то заподозрить. Что-то в ней всегда пытается сделать всё, чтобы избежать оскорбления. Да откуда нормальным людям знать эти средневековые тонкости, думает Санса, сама любимое балованное дитя этих самых средневековых тонкостей. Она улыбается, сразу и ярко, и протягивает руку, пожимает его ладонь как можно непринуждённее, чувствуя, как нагло скалится Теон, который никак не комментирует несостоявшуюся заминку. На её запястье поблёскивает тонкий браслет червонного золота, переплетённые пятипалые листья, дань традиции и преданиям, ставшим уже лишь приманкой для туристов, и вступает в мгновенный багряный диалог с розовой нитью его рукава. Розовый! думает она, ах вот кто ты такой.

- Привет, - отзывается она живо, со всей возможной доброжелательностью, думая, что не стоит заставлять его представляться, это жестоко, обойдёмся без фамилий. Чувство превосходства, впитанное с молоком матери, в Сансе более всего выражается в смущении и переживании, что кто-нибудь это превосходство заметит, кто-то будет задет, надо как-то нивелировать этот момент, чтобы все были счастливы.

Ощущение чужих пальцев всё длится на ладони, странно задевающее и холодящее.

- Я Санса. О нет, моих родителей удар хватит, если где-нибудь появятся мои фотографии в клубе! Между прочим, - защищаясь, говорит она откровенно веселящемуся Теону, заставляющему её стесняться своей правильности, и в то же время радуясь поводу перевести стрелки со скользкой темы, - тебя же первого спросят, куда ты смотрел.

Сигареты она как будто не замечает — не просит и не сетует на дым, оставаясь выше несовершенств. Она-то чувствует себя совершенством, отстиранная до стеклянной прозрачности, даже косметика и дезодорант на ней без запаха, чтобы не задеть ни одного случайного аллергика. Санса всё ещё желает окружить заботой человека, которому должно быть не по себе в этом замечательном месте (я бы тоже пряталась подальше от людей, думает она):

- Я хочу сбежать на море... мечтаю со вчерашнего вечера. Мы вчера приехали, и пока никакого моря не предвидится. И представляешь, пока мы тут отдуваемся, моя младшая сестра, которая всё лето только и делает, что отдыхает, со своим тренером уже на море, она мне написала утром. Это просто нечестно.

Санса расцветает. Несмотря на то, что она привыкла слышать комплименты, они продолжают приносить ей огромное удовольствие.

- Спасибо! - живо говорит она, и верная завету «не выпячиваться и не устраивать шума» спешит спрятать себя на задний план истории. - Нам повезло, был хороший сценарий, и съёмочная команда тоже. Но всё-таки здесь презентация выглядит немножко... по-людоедски. А там было здорово... мы хотя бы поговорили с каждым. У меня целая стопка просьб, и хорошо, что они все были выполнимые. Ну знаешь, покатать на вертолёте, или игрушка... Или чтобы отец зашёл к ним в больницу. Он зайдёт, конечно. Вот когда просят вылечить, не знаешь, что и делать...

В глубине листвы зажигаются тёплые янтарные лампы. Телефон в руках Сансы пиликает мягкой птичьей трелью. Она бросает быстрый взгляд на экран:

- Это Бран... мой младший брат, Брандон, - поясняет Санса, её лицо как будто омывается нежностью. - Ему двенадцать. Поддерживает. Пишет, что я красиво получилась на видео... Знаток, - с нежной иронией добавляет она, стараясь тоном свернуть кокетство в улыбку.

Санса буквально слышит поддевающий голос Теона из получасового будущего «он на тебя пялился»; обычно она примирительно отвечает — на нас всегда все смотрят, и в этих ускользающих словах есть правда. Сансе кажется, она не знает, что такое приватность — на всём Севере нет уголка, где всякое её появление, всякое движение бровей (если бы только их) не вызывало бы любопытства, не попадало бы в соцсети, как бы семья ни пыталась контролировать ущерб (иногда Санса думает, что она в одиночку должна гасить весь ущерб семьи Старк), в ток-шоу, в новости или хотя бы в бесконечные досужие разговоры, которые существенны на Севере и превращаются потом в результаты соцопросов. Не было такого места —  от лыжных прогулок у Амберов до собственной гостиной, где Бран с Арьей раскладывают настолку, а мама пытается объяснить Рикону дроби, а он в раздражении швыряет ручками в стенку. И даже в Долине, в уравниловке горного пансиона, под пристальным оком тёти, она оставалась Старком и племянницей леди Аррен, и её учёба, её одежда, её поведение — всё это характеризовало её семью и в любой момент могло оказаться где-нибудь выложено. Санса сознаёт, что это привилегия, а значит, обязанность; ей шестнадцать, но она всё ещё пребывает в уверенности, что это не тяжесть на её плечах, на всей её жизни. Решётка сада выросла вместе с ней.

Подобные рассуждения кажутся ей вульгарными и утомительно типичными. Нельзя же всерьёз быть подростком из сериала. Поплачь о своей свободе, волк из Винтерфелла.

Но сейчас ей кажется, что кто-то распахнул невидимые двери, и оттуда рванул  ветер, резкий косой дождь, вестник какой-то иной жизни. Этот брат Домерика не кажется ей ни очарованным близостью власть имущих, ни бравирующим своей отличностью, даже не спешит назвать своё имя; он смотрит на неё, как будто интенсивно обдумывая какую-то невысказанную мысль, и тяжёлая рубленая полуулыбка падает в Сансу, как камень в воду.

- Это не страшно... не имеет значения, по правде говоря, - отзывается Санса. Улыбаться она перестаёт, потому что понимает, что скрывать неловкость поздно, и говорит именно то, что думает в данный момент, выглядя при этом слегка огорошенной неожиданными для неё самой словами. - Всё это не имеет значения, в сущности, - она кивком указывает себе за спину, где вечер катится по своим рельсам. -  Просто ещё один хитрый способ отделить себя от других.

Вслед за ним — как привязанная — Санса бросает взгляд на свои босоножки во влажной траве, беспокойно переступает ногами, не зацепившись за это вниманием, но вспышка совместного взгляда застревает в её голове. Грунтовые светильники мягко облизывают её лодыжки и колени, ткань платья бликует и волнуется, как вода.

Кто на кого пялится, теперь большой вопрос, потому что и Санса полностью поглощена — глаза распахнуты, пытается ухватить всё и сразу, и говорит опять не то, что собиралась:

- Была, - говорит она с обидой, смягчённой полуулыбкой. - Когда там открывали заказник. В основном позировали в этих прогулочных лодках, знаешь, их только закупили тогда. Даже посмотреть ничего толком времени не осталось. И звери разбежались от всей этой суеты.
Она так и говорит - «звери».
- Я бы тоже убежала.

Она действительно не замечает, как он меняется в лице, вырванная из разговора своим телефоном, лимонадом, приготовленным без выдумки, как дома, именно для неё, который почти вкладывает в её руку официант - «ваш напиток, леди Санса» - но едва наметившаяся паутина уже достаточно крепка, и Санса поднимает голову снова сразу к новичку. И когда она смотрит на него свежим взглядом, какое-то мгновение ей кажется, что он дурачит её, что что-то не так, улыбка чуть цепенеет на её губах, как будто тень крыльев накрывает её, когда он делает новый ход, и Санса забывает сразу обо всём.

Не может быть! - думает она. Как?! - думает она. Русе Болтон действительно это сделал?! Ох, да, мама Домерика же... умерла, думает она, тогда... тогда понятно, как это возможно.
Санса закрывает рот; вкус лимонада кажется непривычно острым.
(Если её будут удивлять на каждом приёме, совершеннолетие она встретит в больнице, с какой-нибудь астмой! - сердито выговаривала мама, когда выяснилось, что Санса покашливает от модных в этом сезоне специй.
Когда Джону обсыпало спину, ему просто выписали таблетки без рецепта, обойдясь без всяких тестов.)
(Этот ущерб погашает Джон, заплатив за это Винтерфеллом, самой возможностью жить дома; но в его документах по-прежнему стоит прочерк в графе «отец». Он сам хотел уехать, напоминает себя Санса, хотел всегда — но это не слишком её убеждает.)

- Это... это замечательно, - говорит Санса с нажимом, стараясь вложить в голос всю свою надежду на то, что всё это обернётся наилучшим образом. Она не может разобраться в нахлынувших чувствах; изумление, недоверие, неловкость, сочувствие, теплота... всепоглощающая теплота к чужой уязвимости... зависть, что для кого-то эта ситуация может быть разрешена. Для неё так непривычно лезть в чужую семью, когда в своей-то разобраться не можешь, но сейчас её завели туда практически за руку, и она не собиралась ломаться и делать вид, что не замечает этого обстоятельства. - Да, Домерик давно говорил об этом, нам тоже.
(Он никогда не стыдился тебя, хотела сказать, но не сказала она)
- Я рада, что теперь вы по-настоящему братья. Привет, Домерик.

Братья (Болтоны) смотрят на Сансу двумя парами одинаковых светлых глаз, один над плечом другого, и в эту минуту как озарение она видит множество последующих утр, когда она берёт с полочки в ванной пузырёк своих индивидуально подобранных витаминов с добавками и смотрит на логотип, стилизованный косой крест без геральдических подробностей — как каждое утро этот косой крест будет напоминать ей об этом вечере и о сумрачном взгляде младшего брата Домерика.
О камне на дне.
- О да!  - тяжёлый порог перейдён, и Санса с улыбается с облегчением и лёгким лукавством. Она так много улыбается сегодня, и совсем не чувствует неловкости от этого. - Только ты забыл назвать своё имя.

Сейчас она остро чувствует то, о чём часто думает, но не говорит. Ей хочется каких-то других отношений, совершенно не приветствующихся, не одобряемых, недопустимых, полных чувств, зависимости и страстей, не расчерченных маячками психологов, флагами всех цветов и цепочками терминов — настоящие чувства не должны поддаваться алгебре
(и объясняться химией)
(и подчиняться требованиям сословия)
, это оскорбительно, в конце концов.

Санса склоняет голову на бок, улыбается брату Домерика ещё более лукаво, как будто какой-то чёрт толкает её под руку.
- А хочешь, я сама тебя всем представлю? - спрашивает она. - Тогда никто не заметит, что бы ни было не так.

Санса думает — ему приносит облегчение мысль, что он не один такой, и этот потеплевший взгляд, отсутствие жадного вопроса (а что это там творится у Старков за закрытыми дверями) вскрывают её вечное молчание по поводу Джона с ошеломившей её лёгкостью.
-...Да... - отзывается Санса дрогнувшим голосом, невольно позволяя ему бросить взгляд на её печаль и смятение. Ей тяжело говорить о Джоне, как будто рот её запечатан; об этом мы не говорим и не позволяем себе думать.
- Да. Его зовут Джон. Он... - Он уехал навсегда. Он уехал от нас навсегда, больше не живёт с нами, даже его комната больше не его. Он уехал навсегда... - Он жил с нами, но сейчас он в армии.
Её голос обрывается, оставляя закругляющую фразу нежелательно драматичной.

Главная тайна заключается в том, что никаких правил нет. Нет никаких правил для них — суды, уголовное преследование, общественное порицание — это всё не для них. Хитро выстроенные условности, вкус и хороший тон — лишь рисунок ветра на песке, безобидная проекция единственного настоящего правила. Можно позволить себе быть экстравагантным. Можно позволить себе привечать несчастных. Есть только одно правило — не пропускать чужаков, не допускать размытия границ круга... 
И даже в Сансе что-то исподволь знает это (как старался отец, и где теперь Джон), знает и замирает от несправедливости этой мысли.
Санса  морщится и оборачивается к Теону, болезненная тень всё ещё лежит на её лице.
- Теон, ну честное слово, - говорит она беспомощно. - Хватит уже.

Тень раздора ложится между ними — Санса оборачивается на Теона, Рамси, отшатнувшись, на брата — и Санса мучается из-за возникшего напряжения почти физически, переводит беспомощный взгляд с Рамси на Домерика и обратно. И решительно встревает, стараясь погасить напряжение, всё исправить, перетянуть внимание Рамси обратно на себя:
- Очень приятно. - И улыбается со всей теплотой, продолжая произносить вежливые формулы, которые как обычно у неё ярко окрашены искренностью и личным: - Какое красивое имя.
Она действительно испытывает облегчение от того, что знает, как теперь называть его, каким именем назвать весь тот сумбур, что уже возник у неё в голове.

Внутренний голос шепчет, что лорду Болтону вряд ли будет всё равно, кто представит его незаконножденного сына, и её матери тоже будет не всё равно, но самой Сансе сейчас всё равно абсолютно. Она знает, что если отступит, не будет уважать себя (будет ненавидеть себя, понимает она, глядя в глаза Рамси, ловящие свет разрозненных подслеповатых подсветок в два ясных затягивающих зеркала).
Ей так нравится, так исцеляет раны эта роль защитницы несправедливо угнетённых; роль, которую ей никогда не хватило бы смелости примерить в собственной семье.
- Да ладно, Домерик, - говорит она легкомысленно (и чуть-чуть покровительственно), пользуясь их много-, многолетним знакомством, всеми совместными играми, днями, где на стороне Сансы изначально было преимущество женственности, пользуясь его мягкостью, знакомой ей как свои пять пальцев. Так втягивают в неприятности самых уязвимых лично перед вами, прикидываясь, что мы всё ещё играем. Она не думает, что предаёт его сейчас; не далее как месяц назад, когда они едва слетелись под отчие кровы из своих школ, а в Винтерфелле отмечали день Кузнеца, он застал её на подоконнике гостиной с телефоном, тихонько мурлычущим звуки природы — я учу соловьёв петь, сказала она, ты знаешь, они учатся друг у друга, а сейчас они сидят на яйцах и им нужно много песен; давай поучим их петь вместе, сказал он. - Ничего страшного не случится, вот увидишь.

Мгновение длится. Маттиолы, лиловые, невидимые в напоённой морем полутьме, сладко пьянят и перехватывают дыхание. Вверх по руке Сансы бежит острый, как вспышка боли, разряд, властно забирая на себя все её мысли. Она зачарованно смотрит на Рамси, полностью уйдя в глаза, синие и яркие даже в полутьме, как будто начиная забывать об окружающих, (послушно) мягко берёт его за руку сама, как будто эта идея пришла в голову ей, и только потом моргает, безуспешно пытаясь сбросить морок.
Хотя она выше него, её ладонь полностью утопает, и тепло чужой жёсткой руки ощущается как что-то непривычно, смущающе личное, снова заставляя её дрогнуть.
- А, это, - Санса мельком прослеживает его взгляд, задерживается на стакане, заставляющем её в любом принимающем доме Севера чувствовать себя отчасти у себя дома. Рассеянный свет дробится в хрустале, брызжет в глаза, - мне всегда делают одно и то же, знаешь... в детстве у меня была аллергия, и мама настояла.
И забывает бокал на столике так же бездумно, как приняла его, уводя Рамси за руку за собой из синего вечера в ярко освещённый особняк.

Когда они отходят на несколько шагов, Санса бросает на него взгляд искоса — её тянет и тянет посмотреть на Рамси — и говорит:
- Здесь, в Белой Гавани, есть галерея Волчье Логово. Там очень много портретов твоих предков. Тебе, наверное, будет интересно посмотреть... Галерея, правда, большая, там трудно что-то найти.
(Она не говорит: знаешь? Был? Видел? Только бы не заставить его почувствовать себя неловко. Там трудно что-то найти — так легко отговориться этой фразой, и она подаёт её сразу, сама, защищая его от признаний в недостатке образования).
И добавляет после едва заметной заминки:
- Джон тоже очень похож на нашего отца.

Все здесь упиваются своей нарочитой простотой, своей пошитой на заказ, кричаще не вычурной одеждой с микроскопическими брендами, спрятанными на подкладке; детскими прозвищами, которыми они так часто называют друг друга, чтобы отсечь тех, кто просто не может позволить себе назвать леди такую-то Снарком или Пончиком, и таким образом оказывается исключён из беседы. У Сансы захватывает дух от мысли, какую социальную бомбу она готовится взорвать. Её глаза блестят, она чувствует себя героиней многих книг и старых фильмов сразу. Когда они почти уже оказываются рядом с людьми, и яркий свет возвращает цвета, Санса останавливается, поворачивается к нему лицом, слегка сжимает его руку, спрашивает серьёзно, понизив голос:
- Как тебя представлять - Рамси Сноу или Рамси Болтон?

Отредактировано Sansa Stark (2024-08-08 16:13:54)

Это мгновение, когда слова больше не нужно тащить почти насильно, когда он как будто делает шаг навстречу, ощущается так, будто до сих пор ей не хватало кислорода (её душили?), а теперь вентиль отвернули, и облегчение бьёт в голову, как спиртное, развязывает язык. Захватывающее, поглощающее удовольствие, которому так не хочется позволять развеяться. Санса поворачивает лицо, бросает на него взгляд, как будто окно распахивает — они вдвоём на полпути между светом и тенью, миг уединения, в котором он гладит её запястье, и она знает, что должна брезгливо вырвать руку — но не сделала бы этого ни за какие сокровища мира. Знает, что не должна ничего говорить, ни за что, ни в коем случае, но искушение расковырять рану, раскрыть ему то, что нарывает внутри, что не говорилось  никому и никогда, слишком велико.

- Мне кажется, это какое-то... возмещение, - говорит она, понизив голос, не очень уверенно, страшно боясь причинить ему боль, но не останавливается. - Знаешь... моя мать никогда не хотела, чтобы он жил с нами. И мы почему-то всегда знали, как ужасно то, что он не похож на нас, хотя, вроде бы, никто ничего не говорил. Я ведь тоже на остальных не похожа. Не внешне, а...

Это должно звучать забавно — её внешнее сходство с Роббом бросается в глаза. Как объяснить, что мальчики — родные, не родные, Джон, Теон — все одинаковые, и Арья такая же, а Санса — другая, что никогда ей не быть настолько близкой им, как они друг другу?
И отцу.
Санса дёрнула белым полуобнажённым плечом.

- Когда я была совсем маленькой, я и сама думала, что, может быть, я не родная.

Фобия, которая перекидывается, как мячик, от ребёнка Кет к ребёнку Кет, взрывается в назначенный час — сегодня, в Белой гавани, вскоре после заката — и погребает под собой Сансу.

Она и сама сжимает его пальцы, довольно крепко.
- Но теперь ты здесь.

И тут приходит время сорвать пластырь, задать ещё один вопрос и вырвать из него ещё один ответ. Она не может понять, в какой момент это началось, когда появилась диссонирующая нота; но  над всем царит чарующая зыбкость, заставляющая вечер балансировать на грани очарования и мучения. Освещающий сердце сумбурный сон, увитый чёрными цветами — так она будет вспоминать эту ночь далеко на юге, с полной безуспешностью пытаясь строить другую, предписанную жизнь (мучительно стараясь не помнить прежнюю). И будет сон, настоящий сон, повторяющийся из раза в раз — взлетающие качели, сердце замирает, луг под ней залит солнцем, но она знает, что на дворе ночь, и платье на ней чёрное, и цветы на лугу чёрные (что за солнце светит ночью?); но качели взлетают снова, и сердце в груди раскрывается, как парус, как дверь — во сне она счастлива.

Она не понимает, в какой момент появилось, примешалось к притяжению мучительное ощущение винта, вытягивающего внутренности, когда она пытается вытягивать из него слова. Санса всё сильнее недоумевает, раз за разом хочет всё исправить, вернуть вечеру гармонию, сделать Рамси счастливым. Как будто прыгает по чёрно-белым плитам пола, как в игре, пытаясь оставаться на белых, но перспектива искажается, и уже не допрыгнуть до спасительной белизны.

Соприкосновение рук гасит готовое зародиться сомнение, колебание — не отступить ли, не бросить всё прямо сейчас, и «всё» - это не её обещание, это невыносимое искушение ввязаться, купиться на его тяжёлый взгляд, выбрать будущее, в котором есть второй сын Русе Болтона.

Приходит время сорвать пластырь, она задаёт этот вопрос, и что тут можно сделать?  Можно только проделать это наедине, глаза в глаза, сжимая его руку, успокаивая, защищая — я смогу защитить тебя. Я хочу защитить тебя.
Я возьму твою боль себе и не дам тебе увидеть, когда ты в ответ сделаешь мне больно, потому что я виновата, раз за разом напоминая тебе, кто ты.

- Прости, - говорит она быстро и покорно, подавшись вперёд и кладя вторую ладонь поверх его дёрнувшейся руки, удерживая, пытаясь успокоить, стараясь вложить в голос всё раскаяние и мягкость, какие только может найти. Сердце колотится — Санса осознаёт, как напугана, что вот сейчас всё может и оборваться. Всё настолько серьёзно? - Прости меня. Я должна была спросить, понимаешь... Зато теперь все, все запомнят, кто ты. Навсегда.

Этот особняк, частица старого центра, довольно старинный; не такой, конечно, как замки, даже Новый замок Мандерли, но всё же насчитывает несколько столетий — больше, чем пальцев на руке. Здесь умирали и убивали, как на каждом квадрате обжитых людьми земель, здесь замуровывали в стены и сбрасывали в каменные мешки, но безобидный, причёсанный век оцивилизовал и призраков, живущих в этих стенах, и Санса идёт серди теней северян, давно бескровных и безобидных, какие могли бы стать другом одинокому ребёнку в невинном мультфильме.

Настоящие призраки живут в крови.

- Не бо...еспокойся, - она глотает «не бойся», когда слово уже почти родилось на её губах, и улыбается ему. Тепло окутывает её, как свет, его можно увидеть; Санса всё так же за руку выводит его в освещённый зал. Свет заливает их, как водопад, как будто переходишь из одного сна в другой, высвечивает её обнажённые, чуть округлые руки, рыжие кудри, кончающиеся у талии, они кажутся живыми, дышащими, не скованными укладкой; серо-голубое платье, натянутое на груди, мягко бликует.

Это должен быть Домерик. Все знают, что это должен быть Домерик; любой из сыновей людей, находящихся здесь сегодня (никто не знает, что на юге уже начинают думать об альянсе), но всё-таки Домерик. Старки и Болтоны — смертоубийственное сочетание, это залитые кровью камни, это дети, вырванные из рук матерей, это потрясения, разорения и передел собственности; между ними всё обязательно должно быть улажено, и что может быть лучше? Если бы Санса вошла сейчас за руку с ним, никто бы не удивился. Домерика все знают. Домерик так же безобиднен, как век на дворе. Но бастарды — сами как призрак кого-то, убитого тобой, призрак не безопасный, с кровью на губах.

- Рамси, - произносит она, пробуя имя на вкус, улыбается ему живо. - А сходим. В галерею.

И начинается магия.
Сансе кажется, её кредит бесконечен; возможно, так и есть. Люди, собравшиеся здесь сегодня, владеют Севером, это люди взрослые и опасные, но Санса улыбается, и лица меняются, говорит своим мягким голосом — и ведёт их на свою свирель. Она настоящий призрак на этом танцполе, полнокровный, живой — кивок из прошлого, когда Старки черпали свою власть из священной природы этой земли. И земля Севера по-прежнему одаривает их силой и властью. Некоторые вещи не меняются. Костяная свирель из костей предков; ветер поёт в её костях и гипнотизирует их; Санса улыбается ещё почти детской улыбкой, тёмно-рыжая прядь вздрагивает на обнажённой шее, как живая.

(Пойдём, я покажу, это легко.)
(Ей легко.)

- Лорд Хелман! Позвольте вам представить — мой друг, Рамси Болтон. Лорд Хелман Толхарт.
Отец Бенфреда Толхарта, крупный мужчина с бычьей шеей, явно захваченный врасплох голоском Сансы, теряется под её обволакивающим очарованием, черты лица смягчаются, как после крепкого алкоголя, и он пожимает руку бастарду Русе, как будто в этом нет ничего необычного.
- Торрхенов Удел, - говорит она почти одними губами, когда они делают шаг в сторону, - лесозаготовка. - И видит внутренним взором бескрайние поля насаженных молодых деревьев, перемежающиеся чащей, окружающие безлюдную дорогу к Уделу.

- Леди Джонелла...

Имена, десятки имён, карусель лиц и рукопожатий, и действительно, никто не ведёт и бровью. Лишь в какой-то момент Санса выцепляет из общего шума изумлённое аханье Джейни. Снаружи собирается гроза, но никак не прольётся, дышать тяжело, и Санса задерживается у распахнутого окна, откуда дышит невидимый в темноте океан.
- Море, - грустно говорит она. И опять отворачивается — ей некогда.

И так продолжается, пока они не выходят в очередной зал, где и находят Старков-старших, к которым Санса, покоряясь этикету, ведёт его первым делом. Их руки уже давно разъединились, и сейчас она этом рада.

- Мама, - говорит Санса, и в её голосе впервые можно различить скрытое напряжение. - Мама, познакомься, пожалуйста. Рамси Болтон.