Толстая, некрасивая дочь старика Фрея рожает всего несколькими этажами ниже, в специально оборудованной для такого дела палате - больницам Русе не доверяет (он никому не доверяет). Лучшее время, чтобы поговорить о будущем семьи. На мобильный беззвучно сыпятся и сыпятся сообщения, но скосить на них глаза - значит проиграть.
- Я жду от твоего союза с Сансой закономерный результат, - из-за непривычных ноток в чужом голосе Рамси непонимающе моргает, быстро возвращаясь от мыслей о том, что его отец может что-то чувствовать, кроме недовольства или злости, в суровую реальность. В этой реальности даже сейчас нельзя обойтись без нравоучений.
- Слышишь? Когда ты с ней... - Рамси приподнимает бровь. Пока отец говорит, Рамси ощущает, как мелко трясутся пальцы, и сжимает руку в кулак незаметно, отведя её за спину. Было бы не очень вежливо отвлекать внимание того, в глазах кого впервые за лет десять или больше промелькнуло что-то, похожее на радость. Странно. Комок плоти, который недавно был всего лишь изображением на экране аппарата УЗИ, а теперь рыдает первый раз в своей жизни несколькими этажами ниже - то, что действительно может его порадовать? Правда?
- Лорд Болтон, мальчик! - уже не единственный сын Русе кашляет в кулак.
Как будто сейчас тот достанет листок и начнет с него зачитывать параметры младенца, рост, вес, всё что сейчас принес в тонкой, тоже новорожденной папке мейстер. Это вызывает смех, вытягивает и искривляет уголок рта на широком, словно вырезанном из камня, как мельничные жернова, лице недавно подтвержденного наследника Болтона.
Кажется, он и правда ненавидит отца. Чуть больше, чем самого себя - того, внутреннего маленького младенца, который только потому не утоплен в канаве, что так показал тест ДНК и холодные даже тогда глаза, ледяные серые глыбы точь-в-точь отцовские.
Удивительно. Прямо день открытий.
Русе что-то коротко обсуждает с мейстером, а потом возвращается, хлопает Рамси по плечу и почему-то уверяет, что законный сын не будет первым претендентом на титул, что это будет их с Сансой сын. А потом, когда Рамси уже почти верит, тот допускает ошибку, допускает неуверенность. Он говорит:
- Если, конечно, у вас будет сын.

Рамси всегда носит при себе выкидное лезвие, ещё с того момента, когда товарищи Домерика считали его совершенно ни на что не годным, тупым деревенщиной. Деревенщина притащил в школу для всех этих крутых придурков армейский тактический кинжал и в следующий раз, когда они вздумали пошутить, лениво выщелкнул слишком длинное для игрушки лезвие, приставляя его к чужому животу аккурат в солнечное сплетение. «Я им могу твои тупые кишки размотать по коридору» - такую почти смешную, до нелепого безобразную фразу он прошипел тогда, но главное было в глазах.
Русе в глаза своему сыну не смотрит, углубившись в чтение подробностей здоровья младенца, поэтому не замечает начала движения. А конец этого движения уже невозможно остановить. Это мгновение невероятно томное и сочное, разливающееся во рту переспелыми вязкими фруктами, сладким ароматом. А потом Русе вдыхает со всхлипом воздух последний раз в своей жизни, стискивая предплечья сына. И Рамси впервые не задается вопросом, одобрил бы он точность, с которой выполнен удар. Посчитал бы его достаточно достойным или фыркнул, закатив глаза. Всё равно, абсолютный ноль.
Как хорошо, что одно из немногих мест, где нет камер - кабинет, ранее принадлежавший Неду Старку, а теперь служащий рабочим местом Русе Болтону. Отделить таким ножом голову от тела оказывается неожиданно сложно, словно отец даже мертвым сопротивляется. Позвонок потрескивает, как полено в костре. Манжеты рубашки остаются заляпанными, темным ободком торчат, словно стремясь продемонстрировать максимально явно, что произошло.

«У меня для тебя подарок» - он пишет, всё ещё ощущая адреналиновую дрожь в пальцах, но уже приятную, которую хочется продлить, влив ещё. Хочется поделиться этим восхитительным чувством в груди, таким необычно светлым. Личный психотерапевт сказал бы, что это очень терапевтическое действие, избавляющее от внутренней травмы отвержения. Что он скажет, когда в субботу в 17:00 Болтон расскажет ему об этом прекрасном событии? Нет, он узнает раньше, наверное. Надо же будет рассказать всем, что лорд мёртв. И что теперь у Винтерфелла будет новый лорд.
Рамси улыбается так счастливо и спокойно, сам себе в отражении на глянцевой поверхности лужи багровой крови, которая потихоньку, с краев начинает схватываться, как тонкий ледок на поверхности болота в его родных местах, когда зима только-только начинает дышать. Забавно думать об этом сейчас, держа кое-как, неровно откромсанную голову Русе Болтона в левой руке. Он аккуратно переступает через тело, доходит до внутреннего телефона и вызывает в кабинет клининг.
Рамси уже знает, что все будут молчать.

А сам поднимается наверх, прямо с этой чертовой головой, которую держит за короткие волосы, едва не снимая скальп цепкой хваткой. Проходит по коридору; с шеи перестаёт подтекать, а глаза успевают запасть. Это придает лицу отца необычную живость по сравнению с обычной эмоциональной пустотой.
Он открывает дверь, с силой ударяя по ней ботинком - вообще-то, сначала её держали запертой, но с недавних пор Санса перестала убегать.
- Привет, - он говорит это так тепло, как ещё никогда не говорил своей юной жене, которая сосредоточенно что-то там смотрит в экране ноутбука, словно то, что там происходит, важнее Рамси. Это бесит. Как любое игнорирование, конечно, это и существует, чтобы его бесить. Санса, как и все Старки, ломается очень медленно, по кусочку.
- Держи, - Рамси ухмыляется и бросает голову, словно мяч, открытым ртом к ней, прямо на линию взгляда, устремленного в гаджет, - Мой подарок. Нравится?

Свадьба не сделала Рамси добрее или лучше (как будто кто-то думал иначе).
Санса никогда не казалась ему достаточно интересной: слишком правильная, настоящая леди — не чета такому, как он, грязному оборвышу, рожденному от случайного насилия, пришедшего отцу когда-то в голову. Эта разница зудит под кожей, заставляет скрести ногтями подбородок и хмуриться, Рамси любит таких же, как он, неправильных — неидеальных, но сейчас выбора нет, и нужно работать с тем, что досталось (в который раз: старшая дочь Старков достается ему вроде бы, призом за упорство — но в то же время уже трижды кому-то обещанная и дважды чья-то, будто объедки с чужого стола). У Сансы в глазах белая заснеженная равнина, тяжелые хлопья снега, как за стенами Винтерфелла. Она ведёт себя н е й т р а л ь н о, никак, словно её нет, и в платье, отороченном традиционно мехом, по коридорам ходит даже не тень — клубящаяся поземка, абсолютно обезличенная.

Рамси пытается вытащить что-нибудь, сперва аккуратно, по ниточке, по тонкому рыжему волоску, выбивающемуся из прически; он чует страх, но не видит, во что бы вонзить зубы или когти, настолько прозрачен лёд, о который бывший Сноу бьётся, ища слабое место.
Но сейчас лёд трескается, в прямом эфире и лицом к лицу, и это красиво — искаженные ужасом черты, непроизвольные движения, вовсе не такие, когда она увидела то, что когда-то было Теоном Грейджоем, и вовсе не такие, как когда рядом с ней, отделенные лишь тонкой сеткой, лаяли собаки (у них нет имён, они все как одна, только зубы и мышцы, как единое многоглавое жуткое существо реагирующее только на голос хозяина, резкий словно щелчок кнута). Очень красиво; это зрелище почти оправдывает предыдущее невнимание Сансы к законному мужу, несмотря на затаившуюся внутри злость.

— Нравится, — Рамси скалится, даже щурится от удовольствия. Он стоит над ней, заставляя смотреть снизу вверх со скрипнувшего стула. И втягивает ноздрями изменившийся запах в комнате, к каким-то древесно-цветочным духам или ароматизаторам отчетливо добавляется железистая нотка, как в лавке мясника.
Вопрос заставляет Рамси хмыкнуть и едва не засмеяться — счастливо и глупо.
— Да, — ему больше нечего сказать, потому что так и есть, вот он, бывший лорд Болтон, собственной персоной, живее чем когда-либо, и его безвольный мертвый рот открыт, точно черная дыра, а затылок упирается в потемневший экран. Подсохшие белки глаз удерживают веки, не давая им до конца закрыться.
— Я знаю, что ты о нём думала, — спокойно говорит Рамси, немного переведя дух, и не отвечая на следующий вопрос, ответ на который ещё более очевиден, — Потому что это то, что думали о моём отце все. Ну, может, кроме Домерика, но он был тупицей.
(тупицей, недостойным зваться наследником лорда Дредфорта, а теперь и всего Севера).

Подняв руку, он рассматривает бурые ободки у себя под коротко остриженными ногтями, застывшие хлопья крови. А потом делает шаг вперед, обходит стол, за которым Санса расположилась, садится перед ней на корточки, как перед неразумной пятилетней девочкой, кладет свои грязные ладони на её чистое светлое домашнее платье, подсобранное на коленях.
И сам теперь смотрит испытующе снизу вверх.
— Его ты можешь больше не бояться, — в этой нежной вкрадчивости угадывается то, что его жена должна была и так уяснить: бояться следует только самого Рамси. Что бы его ни удерживало, теперь этого чего-то нет. И больше никогда не будет.

Пережитками средневековья называется всё, что происходит вокруг. Сами люди, все эти лорды и леди, короли и королевы, высокородные, породистые, как собаки, с родословной длиннее, чем собственный тезаурус. Рамси кажется, что они должны понимать, что значат традиции; как ещё можно доказать, что пришёл с серьезными намерениями, если не вырезая эти намерения на чужих спинах вместе с ремнями? Так делали Болтоны задолго до него. Так обязательно будут поступать его дети, уж Рамси постарается привить им любовь к запаху крови, тяжелому и сочному. Это важно, чтобы именно от отца исходили правильные слова и действия, поощрения и наказания; таким был Русе Болтон, чья голова теперь испоганила мертвой сукровицей и бесплодными слезами пустых глаз ноутбук Сансы, разве не к идеальному финалу он пришёл?

— Вы здесь не любили его, — Рамси улыбается небрежно и одобрительно кивает, потому что его жена всё правильно поняла и слова, которые она из себя вынимает, как из шкатулки перед грабителем вытаскивают по одному дорогие украшения, чтобы только сохранить себе жизнь, тоже правильные. Сглажены, но не совсем. Это уже не дочь вьюги, загулявшей долгой зимой в Богороще, это дочь Неда Старка и сестра Робба Старка. Надо держать это в голове. Подозрения приятно щекочут изнутри, и Рамси, точно пёс, ведёт носом. Ищет, что там на дне её глаз, достаточно ли страха или стоит достать побольше, разорвать рану, добравшись до живого и тёплого.
— Тело уберут, но это, ты понимаешь, — он говорит с нажимом, вкрадчивым нажимом армейского ножа, ищущего зазор между позвонками, чтобы закончить работу и отделить голову от шеи, — Это для нас.
Так Рамси говорит. Делает её подельницей, соучастницей, почти что заказчиком этого кровавого пира.
По полу Винтерфелла, по коридорам теперь тянется дорожка из капель, впитывающихся в доски и камень, до которых физически не могла бы добраться сквозь заново уложенный многократно паркет. Но все будут знать и помнить.
И признавать за новым лордом Болтоном право лить кровь так, как он пожелает.

Санса приходит в себя быстро, но больше не пытается отгородиться за льдом. Наблюдать, как в её глазах что-то меняется, интересно, и Рамси улыбается шире, так, что видно его не в меру острые — у породистых выхолощенных лордов таких не бывает — клыки. Чужие пальцы прохладными прикосновениями снимают остаточную ярость, как плёнку, в которую сейчас как раз запаковывают безголовый труп.
В этой спальне жил будущий Король Севера. В этой спальне теперь живёт Король Севера, потому что выкупленная ценой многих жизней, едва не лишённая титула и жизни чужая невеста и чужая жена наконец дома. У Рамси из груди вырывается почти восхищенный вздох, настолько он очарован тем, что слышит. В первую очередь, потому что ощущает кожей, всем телом, в котором напряжение превращается в радостную лёгкую дрожь.
— Наконец-то, — Он ведёт своими грязными руками выше по этому платью, так же наверное делали многие лорды со своими женами сотни лет назад. Сейчас в столице в моде совсем другое, но Север всегда стоит особняком. Здесь плотные ткани, которые с шелестом ползут вверх, пока Рамси тащит многослойный подол вверх и, конечно, в какой-то момент не выдерживает, его радость дополняется треском, в замершем воздухе это оглушает.

Ничего нет важнее, чем утвердить слова Сансы в собственном сознании, доказать их правдивость, и утвердить их ещё и перед мертвым взглядом отца. Рамси не оборачивается, но чувствует этот взгляд, замутнённый и страшный. Теперь он должен быть доволен не меньше, чем когда взял в руки ту чертову папку, Болтона так и подмывает обернуться и спросить, хорошо ли видно, верит ли он в происходящее, это ли хотел видеть.
— Ну а ты, — вместо этого он поднимается и тянет Сансу, путающуюся в разорванном платье, за собой к постели, заглядывая в её лицо, — Ты знаешь, что мы, — он это "мы" выделяет, потому что хочет увидеть ещё больше изменений в чужих глазах, — Сделаем?
Со всеми, кто попытается что-то сказать. Со всеми, кто захочет оспорить его права.
И лучше бы Сансе быть убедительной.

Психолог еженедельно говорит ему, что реальность не имеет ничего общего с тем, как мы её видим и что мы о ней думаем, она существует вне понимания, она просто есть, что бы мы о ней ни думали и какой бы мы её не представляли.
Рамси объективную реальность прогибает под себя, нажимает всей ладонью, и та, как тело его юной жены, покорно выгибается и откидывается на постель; впервые Санса делает это не мёртво и безучастно, а сама двигаясь навстречу, повторяя за ним, как заклинание, нужные слова так легко, словно и правда думает так. И от этих слов её рот не покрывается цепью язв, её губы не лопаются ядовитой кровью, как в кошмарных снах (у нового лорда Болтона таких снов не бывает, но ему нравится слушать или смотреть чужие фантазии на этот счёт), жизнь продолжает течь своим чередом, всё такое же, как и было. Русе всё ещё мёртв, и это уже никто не изменит, не повернёт вспять. Все примут то, что он задумал дальше, что он сделает с новорожденным и мачехой. Домерик рассказал бы, что - да и кроме него по Северу разбросано достаточно мертвецов, которые в подробностях рассказали бы, почему не стоит вставать на пути у Рамси, если бы могли говорить, если бы вставали, как в старых легендах, и в глубине их глаз горело бы синее холодное пламя, какое видит Санса иногда в зеркале.

Рамси заключает чужую непривычную улыбку в оковы собственного рта, изучает её губами, вылизывает и кусает до железистого привкуса. Сейчас его движения почти можно назвать бережными, за исключением этого укуса, насколько может быть бережным хищный зверь, возвышающийся над добычей, за которой бежал достаточно долго. Он разбирает складки разорванного платья, словно разбрасывая ладонями снег в стороны, чтобы добраться до живой, тонкой кожи. Если бы его жена не поняла и сейчас, это тонкое нетканое полотно узкими полосками можно было бы отделять, по дюйму вспарывая ножом, который уже напился крови Русе Болтона. Это можно делать долго, долго, долго - кожи так много на человеке, гораздо больше, чем нужно для выживания (он знает, он проводил эксперименты, чтобы приобщиться к старому ремеслу своего рода). И это не помешало бы Сансе выносить наследника.
Всё просто обязано воплотиться, раз она поняла; единственный человек, чьё одобрение было важно ранее, больше не может высказать недовольство, и тот, кто когда-то был ублюдком, отныне всегда будет прав в его мертвых глазах. Разве это не то, чему лорд Болтон учил своего сына?
Его сын привык брать причитающееся ему силой, в борьбе преодолевая сопротивление, но сейчас это не нужно - Санса податлива, будто ледяные торосы растаяли, оставив только теплую воду, принимающую форму любого сосуда, в который её нальёшь. Её белая кожа ещё хранит желтоватые следы там, где в прошлый раз Рамси впечатывал пальцы в бедра, и красноватые полукружья от ногтей около каждой гематомы свидетельствуют о том, каким бескомпромиссным это было молчаливое сопротивление. Поверх этих следов ладонь ложится уверенно и спокойно; Рамси улыбается, нажимает на них еле-еле, так, чтобы почувствовать дрожь и трепет тела, прижатого к постели. Ведет грязными руками ниже и раздвигает белые-белые-белые бедра, украшенные россыпью отпечатков и едва заметными узорами вен. Проникновение почти не похоже на насилие - гораздо меньше, чем раньше, потому что Санса живая и влажная, точно открытая рана.
- Вот теперь, - говорит Рамси, остановившись и оперевшись на локоть, пока его глаза снова наполняются горячечно злым блеском, - Я верю, что подарок тебе понравился.

- Как только всё объявят официально, начнётся веселье. Это будут Амберы. Или Карстарки, как думаешь? - он оставляет укус на снежном мраморе девичьей шеи, там, где это сложнее всего спрятать тканью или волосами. Ему всё ещё - слабее, чем обычно - хочется провести её прямо сейчас с новыми следами голой по замку и показать всем, но Рамси лениво сдувает локон, прилипший к её щеке, и стряхивает с себя обрывки длинного подола, чтобы сесть. Он почти не раздевался, и сейчас тратит не больше минуты, чтобы застегнуться. Всё ещё не хочется снимать рубашку, пропитанную кровью, хотя рукава засохли и стали похожи на кандалы, невесомые (в отличие от металлических) и вместе с тем ощутимые, крепко обхватывающие запястья.
- Кто-то из них, точно, - пустой взгляд Болтона устремлен к лицу отца, которое оплыло ещё больше и теперь выражает какую-то крайнюю степень скорби, ранее никогда не проявлявшейся в Русе. Кровь, возобновив на какое-то время своё движение из-за удара, успела затечь в клавиатуру и полностью обесточить устройство, но купить новый ноутбук - дело нескольких минут, когда всё вокруг принадлежит тебе.
- Оставить его здесь? - Рамси достаёт нож и начинает демонстративно вычищать из под ногтей бурые хлопья, - Прибить к стене, например. Как тебе нравится? Или насадить на пику, как в былые времена... Может, выварить до черепа?
Он качает головой.
- Как жаль, что нельзя сразу всё. Малые дома не будут ничего спрашивать. Но Амберы... Наверное, сыграют в открытый переворот. А Карстарки подстроят твоё самоубийство. Что бы ты предпочла, а?

Если они ещё не знают. Он усмехается краем рта.
- Я бы узнал, если бы началось какое-нибудь шевеление, - где-то в глубине этого уверенного голоса наклёвывается лёгкая тень сомнения. Потому что Рамси не уверен до конца ни в ком. Именно поэтому одни следят за другими, а за теми - кто-то третий, и всё по кругу, над которым властвуют алгоритмы машин. Только им можно по-настоящему доверять. И, может быть, собакам, но чуть меньше.
Русе был таким же, но долгожданный новый сын сделал его уязвимым на мгновение - и этого мгновения хватило.

Рамси едва заметно поворачивает голову, цепляет краем серого взгляда глаза Сансы, когда с её губ слетает ещё одна фамилия. Ничего в его лице не меняется, даже движение к ножу и по его рукоятке остаётся единообразно плавным, но что-то приходит в движение внутри. Он делает мысленную зарубку, когда его жена замолкает слишком резко, обрывая звук на последней гласной, словно пытаясь поймать ртом вылетевшее из него слово.
- Видишь, какая сложная нам предстоит комбинация, - это "нам" всё ещё звучит как "мне", но Санса оказывается неожиданно смелее, её так много за спиной и над плечом, её волосы похожи на реки выцветшей крови, а голос - на маковое молоко. Он щёлкает зубами рядом со всё ещё цветущей румянцем щекой, и смеётся, изображая какие-то эмоции, чтобы дать себе время подумать.
Богороща. Это звучит обычной прихотью дочери Старка, но одновременно как будто имеет подтекст. Старые обычаи оживают на Севере и имеют вес, на этом тоже можно сыграть. А Санса не выиграет много; она не выиграет ничего, кроме минутного удовлетворения, какое испытал он сам, пока тащил сюда свой подарок. Но запомнит этот день и не сможет забыть.
- Что скажешь? - спрашивает Рамси у головы. И ножом ошеломительно быстро ударяет в остаток шеи, чтобы этот кусок его отца кивнул, скатившись ему под ноги, а затем поясняет Сансе деловитым тоном, - Он не против.

- Нет, - он накрывает своей ладонью чужую, очень хрупкую и светлую, и сжимает достаточно сильно, сужая глаза. Это видно в мимолётных отражениях; в окне, в погасшем экране мёртвого ноутбука, и голос звучит теперь глухо, как из под земли, куда только предстоит скоро закопать предыдущего лорда Болтона:
- Теперь я - твоя семья. Не они. И они тоже будут так думать, - он говорит убеждённо.
Все будут так думать. Будут смотреть и гадать, что важнее для них: что это муж Сансы Старк или что это жена узаконенного, но бастарда. Их надо убедить, убедить как следует; напугать, ошеломить и восхитить одновременно. Это слишком серьёзные мысли для спальни, Рамси начал разговор только потому, что хотел показать ей, насколько не боится и контролирует происходящее. А она почему-то поддерживает эту игру так, словно сама знает правила или угадывает их инстинктивно, как пытается выбраться из ловушки, обхватившей ногу петлёй, косуля в лесу.

Откровения и мысли его юной жены, впрочем, помогают выстроить стратегию на ближайшее будущее. Она рассуждает хладнокровно, хотя в глазах - он поворачивается проверить и смотрит пристально - всё ещё царит растерзанный хаос. Нагромождения ужаса, которые можно разглядеть в тёмных, чуть расширенных зрачках, успокаивают голодную тварь внутри самого Рамси и помогают мыслить здраво. Санса может стать частью плана, если так этого хочет и пока говорит то, что ему хочется слышать. Сама выбирает будущих заложников, не догадываясь, чем это обернется, или делая вид, что не догадывается. Он убирает с тревогой окрашенного в румянец лица медную прядку, закладывает за Сансе за ухо.
- Да, - прорывается откуда-то из глубины Болтона, как будто из глубоко колодца доносится завывание несуществующего ветра, - Тебе полагается достойная свита, как любой королеве.
Север не подчиняется, никогда не подчиняется тому, что там, в Королевской Гавани, во вспышках и щелчках камер. То, как творится политика там, и то, как здесь стены вслушиваются в прерывистое дыхание дочери Эддарда Старка - разные вселенные. При желании Винтерфелл может стать твердыней, которую не взять никому, бункером, уходящим в вечную мерзлоту. Подземным заводом. Всем, чем угодно.
Рамси распорядится чужим наследством как следует.
- Конечно, - он находит в себе силы раскатать во рту лающий смех, ещё один оттенок раздражения, вспыхнувшего в груди, - На тебя все должны посмотреть.
На расцветшие пятна поверх мраморной шеи и отпечаток его зубов, теряющий чёткость контура, но оставляющий простор интерпретаций.

Рамси выуживает мобильный телефон из кармана и долго вчитывается в строки отчётов, успевших упасть за это время. Ничего страшного. Ничего необычного.
- Мы должны закончить с этим сегодня, - гнев можно бросить в работу, как бросают зимней ночью в печь книги и стулья, если дрова закончились. Гневом можно вышибать двери, но он лишь распоряжается короткими голосовыми командами. Сейчас всю жизнь огромного комплекса, в центре которого то, что когда-то было крепостью, можно вложить в маленькое устройство. Он ещё не владеет им по-настоящему, но гарант владения рядом, подтягивает под себя ноги в россыпи тёмных следов, которые прячет за одеялом.
- Через час, - поворачивается к Сансе в ворохе разодранного тряпья, которое недавно было платьем, и выгибает бровь, словно не сам сотворил это, - Я пришлю к тебе кого-нибудь.
Хочется проконтролировать её переодевание лично, но на это нет времени.
- А вечером - он, - поддевает голову мыском армейского ботинка, но так и оставляет в комнате.

Времени мало; импульсивные действия всегда тащат последствия за собой, как сопротивляющуюся добычу за острый локоть с тонкой кожицей на внутренней стороне, точно яблочной кожурой, срезаемой ножом. Рамси знает, каково это, и ему не привыкать к последствиям, в отличие от большинства местных работников. Винтерфелл медленно начинает гудеть на одной низкой ноте, менять пароли и доступы, шевелиться всеми своими сложносоставными лапками, будто гигантский паук.
Новый лорд, опять. Каждый раз кажется, что это надолго, что вот теперь можно выдохнуть - но сейчас такие времена, что любая сила наталкивается на нечто превосходящее её, как в старину (но быстрее, значительно быстрее). Рамси, впрочем, собирается задержаться, и у него есть план.
- Ты, - говорит он без какого-то приветствия и стука, распахнув дверь (и не заходя) в каморку того, кто когда-то был Теоном Грейджоем, и теперь носит снова это имя только во избежание лишних вопросов.
- Проследишь, чтобы моя жена была вовремя, через... пятьдесят три минуты во дворе, - на общение с ним уходят драгоценные мгновения, Болтон произносит приказ, не отвлекаясь от смартфона, только щёлкает пальцами и раздражённо выдыхает, краем глаза улавливая прошедшую по лицу бывшего Грейджоя судорогу, которую тот тщетно пытался сдержать или хотя бы скрыть. Как раз чтобы не отвлекать, очевидно, а не из соображений призрачного, разломанного на куски достоинства.
Нет у него никакого достоинства, у того, кто планировал когда-то (как будто тысячу лет назад) сам сидеть здесь в главном зале во главе стола и требовать подчинения. Сейчас всё лишнее с его души срезано, а красное мясо и белые кости не лгут, даже если и хотят.
- Пошёл, - Рамси отправляется дальше, ему некогда проверять, насколько быстро выполняется распоряжение, потому что знает, в общем-то: мгновенно.

Он наконец меняет костюм, под монотонным голосовым присланные советы выбирая подчёркнуто тусклые краски: не чёрный траур, а едва уловимо отличающийся от черноты оттенок мокрого грифеля, тёмно-серый. Не чисто-белая рубашка, а оттенка застиранной крови. Только волосы по-настоящему траурные, тяжелые и чёрные. Не-идеально всё, как будто готовились впопыхах (так и есть). Попутно он распоряжается телом и проверяет социальные сети на всякий случай. Интересуется здоровьем мачехи и своего новорождённого брата, попросив передать ей поздравления и обязательно проверить, чтобы через час та смотрела нужный канал.
На подобранной по примеру памятных открыток и некоторых предыдущих обращений - Русе, в противоположность Старкам, что-то говорил только из кабинета, сосредоточенно-бесстрастный и скупой на мимику, но сейчас задача как раз вернуться к корням, воспользоваться шансом всколыхнуть в людях ностальгию - поляне к тому времени, как новый лорд Винтерфелла спускается, уже подготавливают камеры и носятся осветители. Санса оказывается уже на месте, собранная и чёрная, как зализанные когда-то давно огнём драконов, если верить легендам, скалы далеко на юго-востоке. Рамси придирчиво смотрит на часы, отмечая их с Теоном общий успех. Он криво улыбается последнему, делая почти незаметный жест ладонью, который легко интерпретируется преданнейшим из псов верно, тот стремится покинуть просматриваемое через объектив пространство, потому что времени на финальный монтаж с его последующим вырезанием нет.
Всё надо снять единым дублем и сразу передать, не прямой эфир, но почти, с запозданием не более получаса.

Ассистент пододвигает Сансу ближе, под самый бок, заставляет обхватить локоть, буквально ставя её руки задуманным образом, будто прилаживая на место марионетку, хотя, конечно, ни одной кукле до этого момента не выказывали при каждом касании такого почтения. Это тратит драгоценные секунды, на которые Рамси готов терпеливо изображать тревогу и скорбь, а не блаженно щуриться на бледное северное солнце в драгоценно изуродованном мире, который сам и создал в пару движений ножом.
Подобрать и напечатать успели только пару начальных приветственных фраз, которые Болтон говорит в камеру с достаточной долей самоиронии. Всё вокруг дышит сопротивлением, и по ту сторону экрана тоже ещё не совсем его люди. Он это скоро исправит, но пока приходится преодолевать внутреннее напряжение.
А потом слуха Рамси касается вздох сбоку и (совсем немного, но всё равно) выше. И застывает на какое-то мгновение, медленно моргнув, когда угол рта дергается непроизвольной судорогой, едва не становясь улыбкой.
- ...как новый лорд Винтерфелла, я говорю с вами лично, так, будто сам переступил порог вашего дома, - глаза Рамси контролирует достаточно, чтобы не допустить потепления, это всё ещё два ледяных осколка, холодных и серьезных, каким был Русе Болтон, - Мой отец был отравлен, и все следы, которые удалось собрать к этому моменту, ведут на юг. И, не отступая от своих принципов, мы обязаны принять брошенный нам вызов. В таких случаях мы все, - повторяет такое любимое и понятное здесь, среди льда и долга, слово, - обязаны поступить так, как считаем правильным, - он бросает взгляд искоса на свою жену, на которой подчеркивающе блестят брошь и проступающие на коже отметины.
- В данном случае правильным будет сделать всё для сохранения и независимости Севера, - уголок рта снова ползёт вверх, и теперь новый лорд Болтон больше не сдерживает себя, заканчивая фразу, - Как в старые времена.

- Снято.

Он переступает по размокшему под ногами снегу, словно попирает ими вселенную, не меньше.
Эйфория, почти такая же, когда под ладонью в последний раз дёрнулось и замерло отцовское сердце. Но, в конце концов, разве Рамси не заслужил немного чувства превосходства? Он считывает по лицу Сансы — отражению всего Севера — что сделал верную ставку, и теперь, вне объектива камер, улыбается по-настоящему, не только изнутри, но и снаружи. Жену приходится оставить на несколько минут, придирчиво проверяя постановку кадра.
— Хорошая работа, — говорит он наконец, смахивая с волос снежинки. Рамси не чувствует холода; не потому, что привык, а потому что внутри него плавятся и плавятся огромные массы вещества, застывшие под влиянием Русе Болтона в безобразные камни.
И оборачивается, находя Сансу точно там, где и оставил. В первую очередь не физически даже, хотя она замерла за его плечом идеальной тенью, словно пришитое чёрное полотно, а психологически; в процессе осознания, в ритуальном экстазе.
— Видишь, — говорит он, желая заполучить обратно в своё безраздельное владение всё расфокусированное сейчас внимание, ушедший в сторону взгляд, — Всё можно уладить.
"Уладить", — вот как Рамси это формулирует, нарочно гладким словом, словно отправленная в полёт над гладью озера галька. Хотя его действия совсем не похожи на маленький камушек; от бастардов до сих пор не ждут умения играть в шахматы. В понимании львов, вероятно, для него логично влезть с ногами на стол и расшвырять фигуры с доски.
Вместо этого Рамси идёт дальше и поджигает комнату, в которой находились игроки.

Он настраивает переадресацию в телефоне и уточняет точное время трансляции. Просит передать дополнительно запись на вечерние новости. Это всё — автоматические действия, главное происходит в голове, за пределами понимания окружающих. Рамси прослеживает взгляд Сансы наружу, какой-то незнакомый, и потому хмурится, не зная, как к нему относиться.
— Тебя устраивает ракурс на шестой минуте? — спрашивает Болтон. В общем-то, плевал он сам на ракурсы с эстетикой, сообщение впиталось бы в уши и кровь всех, в ком течёт северная кровь, в любом случае. Но его жена должна быть вовлечена.
Она должна думать обо всем, что происходит тут, не уходя слишком глубоко в себя (иначе ничего не получится). Рамси смотрит дальше, за спину Сансы и через сворачивающих оборудование работников, на бледно-серую тень. Подзывает жестом.
— Пусть подадут обед. На двух человек.

Они ежедневно ели вместе на семейных ужинах в интерпретации Русе Болтона, не приём пищи — ритуал устрашения, регулярно обновляемый. С чётко регламентированным порядком, касающимся даже разговоров и проявления эмоций. Точнее, как самому Рамси казалось, ел только он и Уолда. Санса изображала из себя замершую птицу, с бледной улыбкой благодаря за вкусные блюда, вкус которых, видимо, едва различала.
Беременная жена лорда мозолила глаза Рамси слишком долго, мягкая внешне и, что самое отвратительное, внутренне. Как будто, цепляясь за её тело взглядом, бывший Сноу разом падал в разгоряченное, созданное для вынашивания потомства нутро. Иногда ему казалось, что ничего больше в этой женщине нет, как в старые времена, только материнский инстинкт, бесконечное первородное лоно. И это безмозглое лоно следует вырезать с карты чьих бы то ни было приоритетов, потому что у Винтерфелла новая леди. Новая королева.
И традиции тоже должны измениться.
— Останься в этом платье, если хочешь, — бесцветно говорит он, увлечённый своей новой мыслью, и подаёт Сансе руку, уверенный, что та примет её, — Пойдём.
После обеда у него есть дело в закрытой, как аквариум, палате.
После обеда у него по расписанию избавление от нежелательных наследников, но на это мероприятие он не приглашает.

Это простая манипуляция, даже — почти — не она вовсе, а всего лишь вовремя сказанное слово, и вот это состояние, легко считываемое с открытого лица Сансы, возвращается к ней. Странное и светлое, как зыбкое зимнее солнце, зависшее над горизонтом. Через его немного нереальный, расплывчатый диск проскальзывают тени облаков, как будто тёмные мысли, заметные там, за гранью чужого взгляда.
Сейчас их нет.
Сейчас она говорит правильные вещи без усилий, как будто Рамси случайно нашёл и доломал самое устойчивое местечко внутри леди Старк (всё ещё Старк, несмотря на десятки подписанных и снабжённых всеми необходимыми печатями документов). И чем доломал — не ножом у горла, не головой на полу у кровати, а вниманием. Болтон улыбается, потому что раз речь сработала на ней, которая видит всё происходящее от первого лица в режиме реального времени, то и на тех, кто послушает её на работе или за обедом, а потом второй раз вечером, на тех, кто был в старом замке только в далеком детстве на экскурсии, это сработает тоже.
Они все здесь такие, вышколенные правилами, смотрящие во все глаза в прошлое.
В прошлом северные земли давали урожай, только как следует политые кровью, и пир воронов был предвестником пира людского.
— Я знаю, — просто говорит Рамси в ответ на озарение; конечно, никто другой не смог бы.
Суть в том, что никто даже не попытался бы.

Всё это, на самом деле, всего лишь репетиция перед самым главным и самым интересным, как закуска перед основным блюдом, подающаяся, чтобы ещё больше раздразнить аппетит. Пока они идут, Рамси пытается удерживать тягучие спазмы смеха, волнами зарождающиеся в груди, а лютоволки отовсюду скалятся ему, лишённые обычной угрозы. Каждое изображение хочется тронуть, убедиться в его реальности или стереть, словно это меловой рисунок на доске.
Потому что волков тоже, оказывается, можно приручить — что за славная новость.
Болтон занимает место, ранее принадлежавшее отцу, и благосклонно, с жадным каким-то интересом кивает жене. Санса с волной освободившихся волос, разбрызганным кровью по плечам, занимает больше пространства, чем обычно — она как будто вообще впервые в жизни занимает его, а не служит фоном. И говорит оживлённо. Затихает на время, пока идёт видеоряд с ними в главной роли, но дышит глубже и чаще.
Рамси ощущает её дыхание. Её смех.
— Да, — отвечает, идеально попадая в маленькую паузу между сыплющимися из Сансы восторгами.
Ощущает возбуждение каждой части тела, более изысканное, чем могло бы быть в спальне. И он действительно ощущает себя изголодавшимся зверем, а не тем, к кому вот-вот начнут стекаться голоса, предложения и требования.

А потом что-то меняется.
Быстрый зимний день заканчивается, солнце исчезает из секунду назад ясных глаз Сансы. Рамси хмурится, покачивая стакан с чистой водой на краю стола, в секунде от падения.
— Что? — он вскидывает бровь, подаётся вперёд в ответ на звенящий истерикой вскрик. Неприятно (отвратительно, бесяще, НЕНАВИСТНО) чего-то не знать, не заметить, не предотвратить, что бы это ни было. Оно испортило день, и поплатится за это. Стакан всё-таки падает, когда Рамси автоматическим движением подхватывает брошенную вещицу, угадывая ключи от машины за какие-то доли секунды (ещё столько уходит на осознание всех брошенных, как и этот билет к свободе, от которого Санса отказалась), и жестом подзывает к себе невидимую, но наблюдающую из угла живую игрушку.
— Найдёте, что за машина. Включи запись, — вот так, то, что было Теоном, дрожит и ползёт выполнять, едва не уронив улику на пол, в кучу похрустывающих осколков и лужу воды. Все его действия лягут аудио— и видеофайлами в архив, потому что Грейджою, конечно, нет никакого доверия. Как и остальным. Как и самой Сансе.
Болтон дергает углом рта и, поднявшись с места, ловит свою жену за руку, ту самую, которая бросила ключи. Разжимает по пальцу, отдельно, сжатый кулак — без видимых усилий, на одной уверенности. Потом Санса спрашивает, и Рамси заглядывает в её всё ещё пронзительные глаза. Вся его злость собирается глубоко в горле, и не обращена к ней, словно обратная сторона луны.
Рамси улыбается широко, расправляет плечи.
— Нет, — он-то прекрасно знает, что о болтоновском бастарде говорят, хмыкает сразу же, — И да.
Должно быть, это страшно — касаться чудовища с человеческим лицом. Только она это уже много раз делала, а сегодня — даже по собственной воле.
— Ты, — он подтягивает безвольную руку вверх, обхватывает губами тонкий мизинец своей жены, прикусывает сразу за ногтем, где кожа тонкая-тонкая, — Поступила правильно. Я найду того, кто напугал тебя. Иди в комнату, я приду.

Он и правда приходит, спустя ровно два часа, когда за окнами уже клубится темнота и снова сыплет снег.
Когда виновники так и не случившейся попытки побега найдены. Когда Уолда и её новорожденный ребёнок уже едут вниз, упакованные и готовые к транспортировке рядом с обезглавленным телом Русе Болтона. Скоро вычистят целый этаж. Скоро не будет вообще ничего напоминать об этом присутствии, и весь замок будет принадлежать новому королю и его королеве.
А лицо отца, уже совершенно лишённое выражения, встречает Рамси; нетронутое, неподвижное.
— Теперь обо мне очень много говорят, — сообщает он, не зная, с кем говорит: с Русе или с Сансой. День был таким длинным. Таким невозможно длинным для северной зимы, когда больше половины суток занимают сумерки.
Автоответчик цокает тонко, сообщая о новом звонке. Рамси отключает полностью звуки, небрежно подбрасывает на ладони те самые ключи.
— Как ты сейчас думаешь, — в вопросе слышится отголосок засевшей, словно гвоздь в расщепленной доске, злости, — То, что обо мне говорят, правда?
Он цепляет мёртвую голову чистой рукой, поднимая на уровень своих глаз, и смотрит через несуществующее плечо дальше.
— Собирайся, — говорит уже совершенно точно Сансе, — Похолодало.