Яркая бабочка подлетает ближе и садится на колено, обтянутое клетчатым хлопком, а Доктор не отмахивается от неё и улыбается чужой красоте: удивительный разрез крыльев, невероятный окрас из-за отсутствия цветных чешуек. Продуманность и уникальность, он любит подобные сочетания. Дева Лока хороша тем, что на ней почти невозможно встретить что-то, что не восхитит даже пытливый взор. Жаль, бабочка улетает почти так же быстро, как и прилетела, оставляя на ткани брюк едва заметные частицы пыльцы.
Пожалуй, эта планета привлекает Доктора тем, что похожа на южные континенты Земли: здесь возможно насладиться всеми оттенками зелени и всеми сочетаниям цветов, начиная от тех, которые способен различить глаз человека, заканчивая невероятным многообразием, доступным лишь для некоторых обитателей вселенной. Небо настолько же прекрасно: он любит рассветы больше, чем закаты, но именно этот закат - небо в оттенках багряного - помогает дышать полной грудью.
Возможность выдохнуть.
Возможность обрести покой, замедлив бег.
Доктор знал, что это будет непросто; да что там, он никогда не верил, что сможет остановиться, но всё произошедшее словно подсказывает, что ему нужна долгая, очень долгая остановка. Интересно, после этой остановки возможна смерть? А регенерация, когда случилась бигенерация? Мысли, мысли, мысли, он не способен замедлить даже их ход, что говорить о самом себе.
Было ли это плохой идеей?

Иногда в его голове царит сплошная неразбериха, но он старательно заглушает шум и отодвигает его не задний план, как привык - хотя и знает, что это не лучшее решение. Лучшим решением было бы дойти до истины и перестать себя истязать, так любит говорить Донна. Донна вообще любит много говорить. Она часто повторяет, что нужно жить дальше, но как жить дальше, оставаясь на одном месте? Жить без движения, жить постепенно, медленно, невыносимо медленно.
Ни один человек не поймёт того, что жить, оставшись на месте, застряв, как муха в стекле - невыносимо, потому что все атомы тела бунтуют против такого существования, требуют, чтобы произошло действие или противодействие, потому что жизнь в стазисе хуже смерти; это не отдых, не выходной и не отпуск, это маленькая смерть, с каждой новой секундой расширяющаяся всё больше, всё полнее, в глубину, в ширину, в уже изобретённые и ещё не изобретённые обозначения пространства, изводящая каждый миг времени, заставляющая взрываться каждый миг, твердящая "я не хочу, мне нужно больше, больше, больше, больше".
Доктор не понимает Мастера, не может знать и не может ощутить, что тот испытал, находясь внутри постоянного шума четырёх ударов, но ему кажется, что сейчас он слышит что-то подобное, только это не удары сердец, а ход времени, которое он пропускает через себя. Время кричит "откликнись на мой зов, приди ко мне, тебе так нравилось наблюдать за мной, тебе так хотелось впустить меня в свой мир и спутать мои нити, ты чувствуешь меня на генетическом уровне, ты слышишь меня в своих кварках, нейтронах, в каждой схеме молекулярной структуры, ты дотрагиваешься до моих струн и играешь на них бесконечную, древнюю, как само мироздание, песнь; ты способен услышать мою мелодию. Ты старше, чем любой из живущих во Вселенной, и только боги могут поведать тебе, откуда ты, как ты оказался возле того разрыва времени и пространства. Ты был потерян и обездолен, был одинок, и до сих пор не знаешь, что бы случилось, если бы Тектеюн не забрала тебя. Возможно, те, кто тебя оставил, вернулись. Возможно, ты бы не испытал принудительное забвение, а жизнь твоя стала бы хоть и не линейной, но объяснимой. Возможно, пра-вселенная оставалась бы для тебя лишь историей, рассказанной Браксом давным-давно в моменты неслыханной снисходительности. Возможно, ты бы узнал самого себя".

Доктор твёрдо знает, что это ему необходимо, но совсем не уверен, что это именно то, что ему нужно.

***
Здесь хорошо, спокойно, здесь было бы хорошо и Роузи - ему больше нравится звать дочь Донны "Роузи", потому что так проще различать и не думать - а ещё здесь тепло, солнце почти как на Телосе, только гораздо снисходительнее, оно не сжигает живьём, но согревает кожу.
Пальцы можно зарыть в песок, почувствовать колебания планеты и её бесконечное движение, а закрыв глаза - особенно чётко услышать звуки живой природы. Постепенно засыпающей и одновременно пробуждающейся, такой особенной.
...его отвлекают осязаемые колебания фиксирующегося предмета в пространстве, гулкий стук и протяжная, слишком медленная отдача всех рычагов. Он ни с чем другим не спутает ощущение, когда рядом находится другая Тардис, даже если эта Тардис едва ли желает привлечь внимание.
Вот только повелители времени исчезли, технология создания Тардис не известна никому, кроме них, и если хоть один...
...Было бы странно, если бы это оказался кто-то, кроме него. Никто не сумел бы столь изощрённо нарушить уединение, даром что кинда охраняют свой прекрасный райский уголок с гораздо большим рвением, чем раньше. Они обещали, что никто не побеспокоит, но они не могли знать, что их купол умиротворения способно разрушить одно из последних творений Галлифрея.
Мастер.
Здесь и сейчас.

На смену попыткам расслабиться приходит бьющее в поддых чувство злости. Даже сейчас, даже здесь Мастер нашёл его, и у Доктора не возникает ни единого сомнения в том, что тот пришёл с намерением в очередной раз разрушить. Что. Угодно. Порыв раздражения касается и Пятнадцатого: кто сказал, что будет наблюдать за Вселенной и примет эстафету? И где же хвалёная эстафета? Где?
Он не чувствует почти ничего, кроме слабо бурлящего негодования.
Мастер всегда был тем, кто вызывал слишком много эмоций: гнев, печаль, странная и сентиментальная ностальгия, снова ярость, снова гнев, снова чувство, когда ты вдыхаешь воздух, но этот воздух вдыхает кто-то ещё.
Осталась только застарелая тоска напополам с неудовольствием. Не хочется даже думать о том, как Мастер смог вернуть себе форму из золотого зуба Игрушечника, но к чему удивляться, он всегда был изощрён в умении выживать.
Подняться с места не сложно, равно как и преодолеть несколько футов до двери, внезапно раскрывающейся навстречу.

Задыхающийся, едва способный запустить процесс восстановления, всё ещё раздражённый и цепляющийся одновременно за жизнь и за панель управления, Мастер выглядит слабым, но демонстрируемая безобидность едва ли способна ввести в заблуждение.
У него лицо того, кто был готов выстрелить в Рассилона.
Это даже не смешно.
Совсем не смешно.

- Ты. Я уверен, что это очередная шутка, раз ты выбрал именно это лицо для своего представления, поэтому избавь меня от демонстрации. Я не желаю... - голос звучит устало; Доктор действительно измотан, истрёпан, выморочен, и меньше всего хочет гадать о том, что приготовил _самый_старый_друг_.
Подделать удары сердца - легко, но заглушить биение одного из них не так уж просто, и когда Доктор делает новый шаг ближе, он замирает на мгновение, закрывает глаза, чувствуя, как на удивление бессвязно пульсирует кровь в чужих жилах.
- Опять твои дурные шутки. Или мои? Может, мои, я стал слишком много думать о прошлом, а ведь лучше смотреть вперёд. Лучше... Нет, глупости.
Он зачем-то подходит, опускается на колени (déjà vu, ноет и тянется что-то внутри, всего лишь глупое déjà vu), привычным движением опускает ладонь на грудь и совершенно не боится, что это ловушка, ведь эстафета уже не за ним.