маленький скрюченный старичок, словно вышедший из детских книг, говорит, что в это время года в снежной особенно холодно и обязательно нужно одеться теплее.

невысокого роста – словно фигурка, сошедшая со шкатулки, инкрустированной драгоценными камнями и играющей незатейливый, но завораживающий мотив, – почти кукольная, она расправляет рюши белоснежные после учтивого поклона и с по-детски невинной улыбкой вторит, что не боится холода; ведь в местах, где птичка райская обитала ещё до того, как оказаться потерянной, сломленной, с подрезанными крыльями и хрипотцой в ослабевших связках, климат был гораздо, гораздо суровее.

– что ж, тогда, полагаю, благосклонность её высочества не позволит вам и дальше ощущать холода, милое дитя.

она не поправляет. не смеётся звонко и не противоречит, ведь, по сути своей, старичок не сказал ничего такого: она и есть дитя, наследие и награда – плод чрева божественного. как и все они, сломленные и целостные, разобщённые и единые в своём желании положить жизнь на чужой алтарь.

она и есть дитя. когда-то покинутое всеми, потерявшее то единственное, что придавало смысла существованию, но обретшее этот смысл вновь, стоило лишь встретиться с её взглядом, услышать её голос, ступая босыми ногами по обжигающе-холодному камню – словно её личная тропа искупления, очищения, обновления.

– как же они называли тебя всё это время, голубка? – слышится вопрос, на который она, к сожалению, больше не может дать ответа. ведь имя былое было отринуто всеми, перепачкано гнилью и грязью, оно не достойно её чертогов, её слуха, её губ.

– боюсь, моё имя слишком нечестиво, слишком порочно, чтобы быть озвученным в этих стенах. – смотрит прямо, не отводя взора своего, точно зная, что не смотря на увещевания старичка, ей это по душе придётся, ведь так она поймёт, что в хрупкой фигуре в белых одеждах не таилось страха пред ней, но и желания показать себя выше или хотя бы равной – тоже.

ведь в ней она видела спасительницу, ту, что протянула свою бледную ладонь, когда отвернулись другие. ту, что устами чужими предложила отринуть вязкое забытие, словно мать, что пришла успокоить своё агонизирующее дитя после очередного кошмара.

а затем она произносит – к о л о м б и н а. даёт имя выше всякого имени, дабы пред именем этим преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних.

третья из предвестников фатуи отныне и до самой своей погибели.

и хотя тяжёлое тёплое одеяние на хрупких плечах смотрится нелепо – делает её саму будто нелепой, — но представляют её остальным на равных, как ту, с коей теперь считаться непременно нужно, как ту, чей взор пристальный будет теперь всегда и везде, а сладкий шёпот звучать хором сотни голосов.

— позвольте представить вам вашу новую коллегу, третью.

она раскрывает глаза и улыбается с утончённой вежливостью. скользит взором по мрамору кожи, по фигуре высокой, в которой ощущалась сила великая будто с множества прожитых жизней, но больше цепляет взгляд алых глаз. о, в них таилась та мудрость мира сего, что была настоящим безумием перед богами.

– отрадно знать, что меня оценили столь высоко, чтобы поставить в один ряд с людьми, подобными вам.