---

[indent]Жизнь трепыхается в моих руках.
Я не вижу лиц, не слышу голосов, только этот трепет говорит о том, что живое рядом. Мир был создан статичным, неподвижным. Таким он и сгинет во тьме веков. И только жизнь заставляет его дрожать, точно что-то тревожит безликую водную кромку.
Мой мир состоит из холода и мёртвых. Мёртвые не трепещут. Жизнь выпустила их тела, проиграв столько битв, но не собираясь отступать в этой войне.
Я сжимаю ладонь сильнее, одерживая очередную победу. Смертоносный клинок выпадает из опустившейся руки. Белые ходоки, вставшие полукругом за моей спиной, равнодушно смотрят на оружие, потерявшее воина, не представляющее больше никакой угрозы.
Теперь, когда жизнь отступает, начинают проклевываться черты лица. Глаза заволакивает дымка пустоты, висок помазан кровью. Тело, которое я всё ещё удерживаю на весу, больше не трепещет. Конечности мерно раскачиваются, стоит мне двинуть рукой, но ни единого отголоска былой раздражающей меня дрожи. Я разжимаю пальцы, и тело послушно опадает наземь. Поднимет его теперь только мой приказ. Девочка хороша, однако я не нуждаюсь в новых бойцах.
Я не нуждаюсь более ни в чём, поскольку достиг своей цели.

[indent]Всё, что я чувствую, — это дрожь, привносимую в мир жизнью, и зов. Бесформенный, глухой. Всё, что осталось у меня, всё, что есть теперь, — это зов. Сколько я себя помню, я бреду за ним. Я уже не думаю о том, что он значит и чем для меня обернётся. Я уже не помню, с чего это всё началось, не помню себя, свою цель, назначение. Мой мир состоит из трепета, производимого всем живым, и зова. Я иду на зов, попутно освобождая мир от дрожи, которая в один день его и уничтожит. Иногда я слышу насмешливое карканьем воронов над своей головой. Они проносятся в небе, унося на своих крыльях тайну, к которой я стремлюсь. Каждый раз я отвлекаюсь на дрожь, пожирающую мой статичный мир, и забываю про воронов. Я вижу их и сейчас, они сидят на ветках чардрева и молчат. Воронам больше не смешно, потому что я достиг своей цели.

[indent]Белые ходоки смыкают строй за моей спиной — больше меня никто не потревожил. Клинок лязгает в повторной попытке покинуть ножны. Всё пространство дрожит, раскачивается, почти трещит по швам, жизнь переплетается с зовом в одной конечной точке. Захватывает ли меня в ту минуту страх, ведь я не знаю, что произойдёт после того, как зов оборвётся — могу ли я ещё испытывать что-то?
Всё или ничего.
Я заношу клинок для последнего удара, глядя Трёхглазому Ворону в глаза. Проигрываем ли мы оба? Исчезну ли я вслед за ним после финального взмаха моего меча?
Я прикрываю на мгновение глаза. Мне уже давно нестрашно.
Страх живёт только вовне меня.

[indent]Верёвки крепко стягивают мои запястья, я не могу шевельнуться. Страх царапает грудную клетку изнутри, не отпугивает его бешеное биение моего сердце. По мере приближения одной из Детей Леса, замыслившей страшное, мир точно всё сильнее дрожит — это ощущение я забираю с собой перед тем, как переродиться. После всё живое в моём понимании трепещет, как трепетало в тот роковой день пространство вокруг меня. Трепетом оборвалось моё человеческое существование и потому позже я расцениваю его присутствие как скрытую, но безусловную угрозу. Я стремлюсь избавить мир вокруг себя от этой дрожи. Мной движет страх, пусть я и полностью забываю, как его испытывать.
Холод проходит меж ребер, жизнь сдаётся ему без боя. Всё, что остаётся от меня, это горстка воспоминаний. Но и это у меня отнимают, сделав безупречным оружием. Мою память отдают другому. Остаётся ли во мне хоть что-то, что ещё мне принадлежит?

[indent]— Арррииия! — горестный вскрик прорезает воздух. Покачнувшись, я вздрагиваю, оборачиваюсь к ходокам, но никто из них не скажет, сколько я времени провёл, погрузившись в возвращенные воспоминания. Тьма ещё стягивает небо, за спинами ходоков, раззивая порванную пасть, орудует дракон. Но всё моё внимание переключает на звук сцепившихся клинков совсем рядом.

[indent]Ходоки расступаются, освобождая пространство для их собрата, обнажившего меч для битвы с чужаком. Поначалу от смысла всего происходящего меня отвлекают детали — я больше не вижу размытых безмолвных фигур, мир вокруг обретает краски, контуры, звуки становятся ярче, полнее. Юноша с яростью напирает клинком на моего бойца, так, что тот вынужденно отступает на шаг. Я узнаю его — однажды ему уже посчастливилось убить одного из моих ходоков, однако на что он надеется, если сейчас их здесь тринадцать?
Глупец! — в мыслях сгоряча окликаю я его и он заметно дёргается. Ты слышишь меня? — он пропускает удар и приходится уворачиваться от клинка, способного разрубить его одним ударом надвое. Осторожный взгляд в мою сторону, но я успеваю уловить растерянность в карих глазах, на дне которых ещё догорает праведная ярость.
Ты слышишь меня, Джон Сноу, — он неосторожно задевает ещё одного ходока, стоящего по другую сторону, и тот неспешно обнажает свой клинок, приняв случайное касание за вызов. Я усмехаюсь, моё лицо вздрагивает, словно после последнего вздоха Трёхглазого Ворона вернувшее себя пластичность эмоций. Я поднимаю ладонь вверх и оба моих бойца замирают, лишь первый из них всё ещё удерживает клинок, не позволяя себя ранить.
Я давно говорю с тобой, Джон Сноу, — и это правда, и теперь ты слышишь меня. Я приближаюсь, рассматривая его, его лицо.
Сложи оружие, Джон Сноу. И прикажи своим людям сложить оружие. Вы потеряли многих этой ночью. Достаточно.