Геллерт отслеживает все изменения чужого лица, всю его настороженность, к которой Криденс привык, как к единственному способу реакции на окружающую действительность. Что бы ни происходило, он сперва не поверит. И обязательно перед тем, как сделать хоть один шаг, выяснит, где границы дозволенного, как будто всё ещё не может защититься от возможного гнева хозяина замка, заодно разрушив эти скрепленные магией каменные стены до основания горы, в которую те впаяны. Гриндевальд не пытается больше заставлять, как было раньше, когда оборванец из церкви с листовками скрывал от него всю свою драгоценную мощь, до последнего считая её проклятием, а не бесценным даром.
Сила, которая по умолчанию может только разрушать.
Ей нужно скармливать толпы врагов, как опасному хищнику в зоопарке, как ядовитой твари, а не предлагать зажечь холодный огонёк, разгоняющий тьму. Эта сила — и есть тьма, и Криденсу это тоже предстоит понять. Поэтому нужна Куинни, поэтому были нужны первые страницы и довольно ожидаемые, пусть и наверняка обидные неудачи. Пока сила умеет только рваться на волю и уничтожать, ей нужно давать это и понемногу заставлять слушаться.
Геллерт мимолетом ловит вопросительный взгляд и слегка пожимает плечами; теперь он снова меняет правила игры и намеревается отвечать только на те вопросы, которые прозвучат. Проводит этим мысленно, как до этого шагами, новую черту: твой разум только твой, не задаешь вопрос — значит, не узнаешь ответ на него. Куинни можно не считать, она по-другому просто не умеет.

Гриндевальд, действительно, не торопится, всем видом демонстрируя, что не собирается сказать пару слов и вновь оставить ученика в одиночестве повторять одни и те же ошибки. Если уж и совершать их, то новые.
— Огня, — совершенно спокойно повторяет волшебник, — Ты ведь и так чуть не вызвал его вместо света. Значит, будет лучше идти от противного.
Геллерт рассуждает так, словно эта идея пришла ему в голову прямо сейчас, а не была подготовлена заранее, как самый естественный способ раскачать обскур и заставить выдать что-то получше пепельных обрывков и щупалец, эффективных только в минуты смертельной опасности и безграничной ярости. В конце концов, этот план мог бы и не воплотиться, будь тьма внутри Криденса слабее и послушнее. Книгу Гриндевальд передаёт, не касаясь чужих пальцев и намеренно сохраняя комфортную, не слишком большую, дистанцию. У любого мага ведь должно быть понятие о личных границах, которые ничто не должно нарушать. Геллерт рисует собственные наглядно — едва заметно светящимся по контуру прозрачным пузырём, проведя бузинной палочкой в воздухе изящную линию и, из уважения к ученику, в этот раз произнося заклинание, хотя вполне мог бы обойтись невербальным. Сильному и достаточно уверенному в себе магу достаточно произнести что-то мысленно, чтобы оно воплотилось.

Криденс так пока не может, ему и без того трудно ожидать чуда от себя самого, а не извне. Но огню тот верит, как поверил фениксу, живому символу Дамблдоров, а потому вызывает его легко, словно сотни раз уже пламя с гудящим облегчением срывалось с тонкого кончика палочки и волнами изливалось вокруг. Очерченных Гриндевальдом границ этот огонь, конечно, не может нарушить, но ревёт и мечется вокруг, ища брешь в защите. Остается смотреть с благоговением и восторгом на пляску пламени, позволив себе отвлечься от самого Криденса на мгновение, но тут же перевести взгляд обратно, чтобы не оставлять без контроля, пусть и неосязаемого. Юношу тоже защищает теперь щит, более тонкий и почти незаметный, но всё же; потерять свой главный козырь никто бы не захотел, но забота не должна быть и слишком навязчивой, иначе ничего не получится.

Момент, когда чужие удовольствие и лёгкость от сотворенного чуда перерастают в страх, вызывают почти реальную головную боль, Гриндевальд сжимает челюсть до желваков от обиды, что столь красивое зрелище прервано паникой, перерастающей быстро в нечто, совершенно не нужное великому магу. Испуганный возглас режет слух, мельтешение отвлекает. Однако, в голосе Геллерта, когда тот сразу же отзывается на заданный в ужасе вопрос, всё равно преобладает одобрение.
— Аурелиус Дамблдор, — это снова звучит торжественно, чтобы приковать внимание и отвлечь от бесполезных движений, а затем уже следует инструкция, — Глубоко вдохни и замри, ты же хотел что-то сжечь, кажется.
Он создаёт иллюзию, лёгкий слепок из собственной памяти, чучело в тряпках приёмной матери забитых (буквально, ремнем и розгами) детей, которое тут же тает в жадном огне, устремившемся к единственной доступной цели. Весь свет и жар сосредотачиваются на этой почти неосязаемой добыче, смыкается на ней и вокруг неё.
— Всё, теперь достаточно, — произносит уже совершенно обыденно и вновь абсолютно спокойно, словно ничего неправильного не случилось, — Подумай о том, что огонь больше не нужен, и он иссякнет.
Вновь послушное воле своего создателя пламя и правда ослабевает, и тогда прозрачный шар рассыпается вокруг Гриндевальда серебристыми искрами, а вокруг истратившего огромное количество энергии на заклинание, которое могло бы поджечь весь зал, будь он менее защищен, Криденса исчезает незаметно.
— Очень хорошо, — говорит Геллерт, меняя позу на более расслабленную, словно всё произошедшее нисколько не выбивалось из его ожиданий, — Что ты чувствовал? Что чувствуешь сейчас?