Нетландия по-своему давно закрепилась в мыслях Джеймса как кусочек страны чудес. Остров, оторванный от всего на свете, где-то там, куда просто так не попасть, где-то здесь, где время идет своим особым ходом. Где-то тут, где помимо обычных хищников, диких растений, холодных ветров и теплых пляжей есть и магия. Самая настоящая магия, о которой в детстве он даже не слышал сказок. Ему не рассказывали красивых историй на ночь, он не читал сам таких книжек, и потому впервые столкнулся с волшебством именно в Нетландии.

Русалки оказались первыми мистическими созданиями, с которым он познакомился, и чего греха таить, они оставили на Джеймс неизгладимое впечатление. Опасные девы с нравом стихии – как настоящие женщины, но с куда более суровым арсеналом – глупец был тот, кто доверялся сиренам в море, покусившись на красоту их глаз и кожи и манящие голоса. А после Джеймс встретил фею, и в отличие от всех остальных членов своей команды, он понимал ее голос, понимал ее речь. Понимал ее мятежный дух, которым и воспользовался ради своих коварных целей.

— Как ее звали? Ах да, Зарина… — произнес он вслух, глубоко вздыхая. Дело было так давно, что воспоминания в какой-то степени захватили пирата и он якобы забыл о том, что делал. Черный замок, обнаруженный на окраине острова, оказался идеальным местом для его маленьких экспериментов. Перезвон здесь стоял самый что ни есть… отчаянный. Порой даже по нескольку раз за вечер, что в целом сильно утомляло.

— Знаешь, дорогуша, — сказал Джеймс, подбросив тонкий нож в руке, — ваш народец очень… Очень упрямый. И очень глупый, как я успел уже заметить.

Подойдя ближе к самодельному столу, на котором «оперировал», Джеймс осмотрел свою крохотную пленницу и покачал головой.

— Сколь красиво ты выглядишь, столь мало в тебе ума. Ты ведь погибнешь, если не скажешь, где ваш прекрасный дом. Как и все твои подружки, которые так же верещали здесь о том, какой я ужасный и плохой. Ведь это неправда. И не важно, — мягко добавил он с улыбкой, словно открывая наивному созданию правду жизни. — Важно, улетишь ли ты отсюда или нет. Неужели ты не хочешь жить, крошечка? – спросил Джеймс, поднеся лезвие к сияющей щечке. Фея зажмурилась и отвернула от него свою голову. Всего одно движение, еще немного давления, и острие ножа продавит золотистую кожу! Фея тряслась от страха, но верещала о чем угодно, но только не о том, что хотел услышать Джеймс. Привязанная широкой лентой к обычной деревянной раме для портретов, фея не могла даже выскользнуть из той ловушки, в которой оказалась. Четыре ниточки для вышивания, аккуратные путы тянулись от ее ручек и ножек к углам рамы и даже крылья в таком положении не помогали. Взлететь кроха не могла. Не тогда, когда Джеймс нависал над рамой, закрывая фее свет звезд и луны, поливающий руины замка.

На столе горел свет масляной лампы и несколько свечек, а рядом с рамой лежал оставленный Джеймсом револьвер и шпага. Он не любил носить на себе постоянно всю свою амуницию и демонстративно выкладывал ее на глазах у феечек, чтобы показать, что готов к переговорам. С их стороны, пожалуй, это выглядело иначе, ведь их пленитель и не нуждался в грозном оружии, чтобы убить их. Голыми руками, пачкаясь в заветной пыльце, он их убивал также эффективно. Но сегодня Джеймс был в более добром расположении духа.

— Нет?.. Не хочешь улететь? Может, тебе разонравились твои цветные крылышки, м-м-м? – спросил он с иронией, опустив лезвие ниже на маленький животик, а оттуда вбок, к трепещущему даже в ловушке крылу.

— Знаешь, что болезненнее всего, дорогуша?.. – спросил Джеймс, засматриваясь немигающим взглядом на крыло феи. Нож завис в воздухе над прозрачной пластинкой, а глаза пирата сверкнули алыми огоньками. Свеча или внутренняя ярость нашли в них свое отражение? Джеймс даже перестал улыбаться и переменился полностью – лицо стало бледным, черные вьющиеся волосы будто смоль всколыхнул смертельно холодный бриз.

— Быть в шаге от желанного… — сказал он тихо и прерывистым, рокочущим голосом, медленно пронзая крыло ножом под дикий визг феечки. Джеймс все слышал, но не останавливался, сосредотачиваясь на том, что хотел сказать.

— И не иметь возможности достичь этого… — продолжил он все тем же тоном, начав резать крыло наискось, — просто потому что какая-то мелкая букашка, как ты, не хочет мне помочь! – прорычал он, уставившись на измученное личико пленницы. Заливаясь слезами, в конвульсиях, феечка визжала так, что вся пещера наполнилась ее дикими призывами о помощи.

— Кого ты зовешь, глупая?.. – устало и с мрачной тяжестью вымолвил Джеймс, вздыхая. – Скажи мне, где твой дом, и все это закончится!.. Ну же! Скажи мне, где твой дом?! – крикнул он, чтобы перекрыть перезвон феечки своим громовым голосом.

«Будь оно все неладно», — подумал Джеймс про себя, когда в каюту вошел мистер Сми. Старичок с тоской посмотрел на стол капитана, за которым он трудился и к ужасу своему обнаружил, что Джеймс смотрит на него практически тем же взглядом, что и на феечку, будто был в шаге от того,  чтоб вспороть визитеру брюхо как и другим своим крошечным жертвам.

— Что?! – прорычал сердито Джеймс, обнаружив незваного гостя в каюте. – Где манеры, Сми! Стучать разучились?

— Я стучал, капитан, — промямлил сми, снимая с головы свою красную шапку и теребя ее толстыми пальцами от страха. – Вы не слышали… за всеми этим воплями. Потому и здесь! Сэр, я боюсь, экипаж не может заснуть из-за этого звона. Кают-компания просит… д-доделать начатое, е-если…

— Если толку никакого нет, — закончил за своего старшего помощника сам Джеймс, выразительно взмахнув ножом, мол, я и без вас знаю. Молодой капитан уже успел навести такого страху на свой экипаж, что оставалось только догадываться, насколько сильно кричала эта несчастная фея, что те дерзнули просить Сми остановить ее муки.

— Видишь, букашка, твою участь решили за тебя, пока ты упрямилась, — произнес он с трагичной досадой, а после откинулся на спинку своего высокого кресла, обитого дорогой красной кожей и резными вензелями, и устало, измученно провел рукой по лицу. Каюта капитана всегда была самым богатым помещением на судне, а каюта Джеймса и вовсе была изысканной – роскошь он любил ничуть не меньше битв, а битвы – чуть меньше самого себя. В конце концов, кем еще тут было восхищаться, когда весь мир состоял из одного проклятого клочка суши с водным поясом, за который не выплыть, куда бы не направил курс «Джолли Роджер».

Джеймс жаждал свободы даже больше той несчастной фейки, крыло которой вспорол ножом. Он устал. Он измотан, а никто не понимает и не ценит его страданий!

— Я это делаю ради вас, — сказал Джеймс, немного помолчав, и исподлобья уставился на Сми. – Ради всей команды! Чтобы мы могли убраться отсюда! Так что… передай кают-компании… — встав из-за стола, Джеймс направил лезвие на Сми, и в глазах пирата снова загорелись алые опасные огоньки. – Что я закончу тогда, КОГДА ПОСЧИТАЮ НУЖНЫМ!

И едва он это произнес, как нож в руках Джеймса затанцевал меж пальцев, разворачиваясь в замахе лезвием вниз, и с размаху врезался над феечкой, пронзив ее аккуратный пучок волос, но не задев саму голову.

Сми выбежал из капитанской каюты как ужаленный, но едва он это сделал, как Джеймс услышал голос того, кого всеми фибрами своей черной души сейчас желал бы не видеть.

«Пэн…» — сорвалось шепотом с пересохших губ, и Джеймс с ужасом уставился на свой рабочий стол. На раму, на которой лежала плачущая феечка, на нож, которым терзал ее, на свои руки, испачканные в пыльце.

Страх охватил его, сердце застучало где-то в горле, и Джеймс суетливо заметался по каюте, пряча улики: он выдрал нож из рамы, взял еще одну нитку со стола и сделал быстро кляп на рот несчастной, а саму «разделочную доску» с феей просто закинул в ящик стола, заперев его на ключ, после чего кинулся к умывальнику, чтобы смыть с рук и оружия пыльцу. Нож вскоре был спрятан за пояс, а после Джеймс даже лицо сполоснул, будто надеясь смыть и его тоже… И тогда он на миг замер, глядя в свое отражение. Он взрослел. Менялся...

Чем меряется возраст? Быть может, годы свои — отнятые чужие?

Ох, если Питер узнает… Что будет, если Питер узнает? Они ведь друзья. Они ведь должны понимать друг друга, так ведь? Но Джеймс был уверен в глубине все той же черной своей души, что Питер не поймет, и этот ужас предстоящего поселился внутри пирата непередаваемым холодом.

Смочив снова лицо, Джеймс тут же развернулся к новому незваному гостю, которым и был Пэн.

— О, мой добрый друг Питер! Какими ветрами тебя занесло к нам на борт? – спросил он воодушевленно и так радостно, будто действительно желал видеть мальчика в этот час и в этот миг, хотя в предыдущий бы все отдал, чтобы этой беседы не состоялось. Но Джеймс никогда не отступал от желанного, и если ему надо выкрутиться из передряги, он это сделает с достоинством и гордо поднятой головой, как и сейчас, показывая своему другу манеры и вежливость. – Присаживайся, я как раз хотел выпить сок. Будешь? Мы тут недавно закупили у индейцев гранаты, м-м-м, напиток богов!

Вымыть его мысли было, пожалуй, уже просто невозможно. По крайней мере, не водой, в этом Джеймс уже не сомневался, посмеявшись над предложением Питера легким задорным смехом, каким частенько делился с мальчишкой, когда и в самом деле чувствовал веселье в своем сердце. Увы, теперь от этого смеха остался лишь сам звук, эхо без содержания и смысла, да вуаль, за которой пряталась его тревога.

Джеймс покачал головой и пригрозил Питеру пальцем, мол, не вздумай. С мальчишки могло статься устроить диверсию на борту «Роджера», и сколько бы радостным Джеймс не выглядел, балуясь, столько же злобным он был после, вытравливая угрозами и девятихвостой плеткой по спинам улыбки с лиц своих подчиненных. Никто не смел над ним смеяться, уж тем более эти увальни, жизнь которых зависела от Джеймса напрямую. В свои годы он взвалил на себя достаточно, чтобы требовать уважения.

Но стоило ему сделать лишь еще один шаг, и Джеймс замер на месте, глядя в лицо подлетевшего к нему в мгновение ока юнца. Молодость имела определенные преимущества, и Джеймс сам прекрасно знал, что может обогнать любого на своем судне, увернуться от всех ударов, изловчиться так, чтобы никто не задел и не смог его схватить, но Питер был быстрее. Был моложе, а, значит, еще ловчее, и был куда опаснее, потому что не задумывался о последствиях. В сочетании всех своих знаний и навыков Пэн представлял собой пушку в неумелых руках, которая могла выстрелить в любую секунду.

Потому стало страшно представить себе, что в обещанной расправе не будет детскости и порыва молодого сердца. И не взрослая злость, лишь… на удивление старая, как сам мир, месть.

Голубые как незабудки глаза смотрели прямо, не мигая, и в этот момент Джеймс мог поклясться, что Питер смотрит ему в душу. Сердце застучало в груди быстрее, с приоткрытых губ сорвался лишь одни медленный, напряженный вздох. Он был слишком близко, и в сознании тут же всплыл первый день их встречи и все, что было после – веселые забавы, шутки, игры, сказки на ночь, попытки посоревноваться. Поначалу Джеймс и в самом деле считал Пэна другом. Странным, особенным, чарующим даже, как и любой другой мальчик в его возрасте. Светлоликий, светлоглазый, веселый, искренний! Джеймс никогда таким не был, и почти завидовал Питеру из-за того, что он казался по-настоящему свободным. И радовался, что почему-то Питер выбрал его другом. Выбрал.

Они дружили в той мере, в какой оба понимали это слово, и Джеймс мог поклясться, что не лукавил много лет, считая мальчика не то что другом, лучшим другом, какого у никогда не было! Пока не стало ясно, что не все так просто. Пока не стало ясно, что Питер особенный до той степени, когда очарование может стоить жизни. Но ведь они были друзьями!

Скорбь засияла в глазах пирата слабой соленой пеленой, быть может, впервые столь искренняя.

«Неужели ты сможешь исполнить свое обещание?» — подумал он невольно, словно вопрошая так одним взглядом, но благо Питер не заметил, или заметил, но решил, что виной возникший между ними нож. Питер частенько махался им, в том числе когда они играли с Джеймсом, смешно сказать, в пиратов, но впервые этот нож был так близко к его сердцу по-настоящему.

А что он сам?..

Разве в его руке не было ножа?

Скованный страхом перед неминуемым, Джеймс почти пошатнулся, едва Питер отошел в сторону и плюхнулся напротив через стол. Сердце застучало еще сильнее, вернув себе былой ритм, жизнь как будто восстановила присущий ей в Нетландии ход, но нутро еще холодело от ледяного ветра осознания, что он был в шаге ответить ударом на удар. Сомкнувшиеся за спиной на рукоятке ножа пальцы закоченели, и потому так сложно оказалось их разжать, и все же Джеймс это сделал, проследив за Питером внимательно и пристально. Неужели хотя бы сейчас беда миновала? Сколько он сможет вести мальчика за нос, пока не останется иных вариантов в его бедовой голове?

Питер мог извести всех пиратов на борту «Роджера», если бы захотел. Что ж, тогда, пожалуй, Джеймс бы просто застрелился в этой самой каюте, ведь набрать новых людей на борт у него бы не вышло. Случай позволил Джеймсу стать капитаном, и это была невероятная удача, которую нельзя было недооценивать или воспринимать за обыденность. Никто не становился капитаном в его возрасте и никто не мог удержать судно без экипажа. Ему нужны были и его люди, и крепкий борт корабля, и возможность убраться с этого зачарованного острова раз и, быть может, навсегда.

Джеймс посмотрел на Питера, сокрушающегося так по-мальчишески экспрессивно, хотя на деле это была самая обыкновенная досада, что что-то шло не так, как хочет сам Питер. Джеймс уже знал его достаточно хорошо, чтобы не покупаться на такие вспышки печали и выискивать суть проблем за пышным фасадом напускных причин.

Он медленно двинулся вперед, обойдя стол, все глядя и глядя на мальчика внимательным взглядом.

Ничто не расстраивало Питера до слез. Питер не плакал, Джеймс ни разу не видел его расстроенным по-настоящему, быть может, поэтому Питер и не видел, как страдают окружающие, потому что не знал, что это такое. Феи не в счет, какие могут быть страдания у волшебных существ, живущих дольше даже самых достойных людей испокон веков? Им, обычным смертным, был отведен куда более короткий срок, и за это время надо было успеть пожить по-настоящему!

Но вся его жизнь свелась к играм с Питером Пэном на его волшебном острове. И Джеймс взрослел, потому что никогда ребенком и не был с того самого дня, когда на него впервые подняли руку и он заставил об этом пожалеть родного батюшку. Первая вспышка ярости закончилась строгой поркой и отсутствием обеда, но уже тогда он был взрослее, чем все его сверстники. А что Питер?..

Как он мог кому-то сострадать другому, если не сострадал так называемому лучшему другу и врал ему прямо в глаза?

Джеймс медленно уселся на одно колено перед мальчиком, уже без какого-либо страха, улыбаясь почти что снисходительно.

— И я здесь. Всегда здесь. И помогу. Обязательно помогу, ты ведь меня знаешь, Питер! – сказал он, кладя руку на обливающееся кровью сердце, полностью его игнорируя.

Увидят ли глаза напротив ту самую темноту, которую якобы ищут, если не могут узреть ее в собственном отражении? Пожалуй, лишь случайность могла сгубить планы Джеймса, и пока что Фортуна ему улыбалась достаточно уверенно. Джеймс улыбнулся и сам, почти что бесстрашно.

– Никто не покидал «Джолли Роджер» без моего разрешения, только для торговли с индейцами, ты и сам знаешь, они… побаиваются джунглей не без причины. Часть твоих ловушек еще срабатывает, между прочим! — добавил он весело, легонько толкнув Питера кулаком в плечо, чтобы встряхнуть его, после чего встал и уселся на край стола, скрестив руки на груди.

— Как я могу тебе помочь в твоем благородном походе за монстром? – вдруг спросил он отважно, вздернув подбородок. – Устроим охоту? Расстреляем его из корабельных пушек, может? Обойдем весь островом, вытравим гада из его укрытия, а? – задорно поинтересовался Джеймс, даже шпагу вытащив, мол, уже сейчас готов к действиям.

– О! У меня идея! – вскочив, воскликнул Джеймс весело, не успевая остановить самого себя в порыве захлестнувшей душу страсти: — А что, если мы устроим… Ох, нет, плохая мысль, ты не одобришь такой дерзкий и опасный план… — стушевавшись демонстративно быстро и раздосадовано, что не смог предложить ничего путного, Джеймс свободной рукой отмахнулся от собственного же плана, тяжело вздохнул и отвернулся от Питера, чтобы не увидел абсолютно спокойного лица. По идее, он должен был попасться на эту уловку, и Джеймс стал ждать вопроса с безумной надеждой.

Стоило иметь ввиду и непредсказуемость Пэна. Питер всегда был неудержимой силой, которую не то что трудно, практически невозможно сдерживать. Разве что направлять куда-то в более-менее безопасное русло. Джеймс не представлял, как этот поток силы переправить подальше от себя, учитывая их дружбу, и откровенно мучился от самой необходимости, физически чувствуя, как в душе что-то сворачивалось подобно горящему свитку. Бумага, опаленная пламенем обиды, на которой еще было написано что-то хорошее о самом Джеймсе… и о Питере. Она исчезала в пепле, растворяясь с каждым днем от дуновения времени.

Он не мог представить, как именно отвести от себя угрозу в лице Питера Пэна, учитывая как зависел от него. Как много чувствовал к нему поневоле. И еще меньше представлял, как сможет ее устранить вовсе. И глядя на мальчика, задевшего стол, упавшего подле него с явной настороженностью, обомлел в тот же миг, застыв как изваяние. Питер должен был услышать перезвон феи, которой, возможно удалось пискнуть как-то вопреки его кляпу. Этот проклятый звук мог стать сигналом к бедствию, к которому Джеймс, откровенно говоря, не был настолько готов. О, да, он представлял, что однажды покинет Нетландию, заставит «Джолли Роджер» воспарить нал облаками, переместиться назад в тот мир, из которого они прибыли всем экипажем, но…

В этих снах, в этих дремах и грезах, сладостных мечтаниях сама фигура Пэна вырисовывалась плохо. Будто его не было в тот момент рядом, когда Джеймс наконец-то обретал свободу. И теперь он начинал понимать, почему. Питер не отпустит. Он и делал это, не отпускал, ведь он не говорил правду на счет фей, на счет самого себя. Джеймс до сих пор не знал всего до конца, хоть и просил поведать, ставил перед Питером прямые вопросы в надежде на искренние ответы. Увы, мальчику были дороже его секреты чем дружба, и одним из таких секретов была жадность, которая у любого другого ребенка искоренялась обыкновенным взрослением, перерастая в амбиции в каком-то ремесле или деле, как военное или крестьянское, или политическое!

Какие были амбиции у маленького Питера?.. Никаких, лишь желание обладать всем, что ему нравится, неуемное, какое-то… почти что дьявольское. Джеймс снова оказался с этим пламенем один на один, взгляд в взгляд, и нервно усмехнулся.

— Прячу ли я что-то от тебя? – переспросил Джеймс с улыбкой, оттягивая время и отчаянно выдумывая, что сказать дальше. Искусство лжи он познал давно, еще когда планировал убить своего предшественника, обитающего в этой каюте, поэтому уже знал, что нужно говорить ближе к правде, и тогда никто ничего не заподозрит.

— Конечно, я от тебя кое-что скрываю, — сказал он таким тоном, будто это было само собой разумеющееся, и тут же, пока Питер не наделал глупостей, добавил: — Подарок!

Это было лучшее, что он мог придумать, да и сам подарок, на самом деле был. Правда, Джеймс не рассматривал эту вещицу как подарок Питеру, это был «подарок» ему самому от отца. Единственное, что у него осталось из дома, в котором жил когда-то. Он даже не помнил, как его зовут, где именно он жил, как жил, почему сбежал. Только эта вещь еще по-настоящему связывала Джеймса с его прошлым.

— Я хотел подарить их в какой-то более торжественной обстановке или сделать кладом, когда будем играть в сокровища, но… раз ты уже нашел, то-о-о, — проведя рукой над столом, Джеймс важно, почти что театрально лукаво уставился на Питера, пронес руку мимо запертого ящика, в котором лежала фея и открыл следующий, в котором лежал подарок.

На свет соседствующей неподалеку масляной лампы со звоном, пускай и не совсем таким, какой был у феи, но все же звоном вылезли карманные часы, которые Джеймс вытянул за цепочку и показал Питеру на свету.

Серебристый корпус был тщательно отполирован, и часы тикали, отбивая словно несуществующее в Нетландии время.

Тик-так. Тик-так. Тик-так…

Сколько отмерят они до того момента, когда Питер узнает правду? Джеймс протянул часы Питеру широко и довольно улыбаясь.

— Они мне очень дороги. Но теперь они твои!

Джеймс смотрел на маятник, которыми стали часы в руках Питера, и почти что зачаровался этим видом. Тик-так, тик-так, тик-так… По капле жизнь уходит где-то за пределами этого мира, иссушая океаны, выжигая землю под ярким солнцем. Где-то там, где жил когда-то, кровь проливают за какие-то более высокие идеалы, за низменные желания, за алчность и честь, за правое дело и за гнусное. Там, где он жил когда-то. Он жил! Жил по-настоящему! Дышал свободой, прокладывал свой собственный курс к удаче. Он ведь все сделал, чтобы добиться своего, и какого же было его удивление, его отчаяние, когда стало ясно, что все закончилось, едва начавшись.

И теперь эти часы отмеряли жизнь где-то там, где он уже успел позабыть все звезды над головой. Где-то там, где его жизнь могла бы стать полной, яркой и красочной, где его история могла бы продолжиться, а не зависнуть в одном мгновении, утекающем так медленно, что, кажется, и не движется вовсе. Джеймс практически не старел, хотя и чувствовал, что стал выше ростом, что стали крепче мышцы, что он терял малость детскую наивность в чертах лица, но он все еще был молод, как Пэн, да только не настолько, чтобы делить с ним радость бессмертия. Как можно было радоваться тому, что нельзя использовать себе же во благо? Что есть бессмертие, если рядом все – такие же вечно застывшие во времени и пространстве.

Нет, Питер сделал его обычным жителем Нетландии, ведь вся ее красота была лишь на фоне того мира, в котором Джеймс появился на свет и надеялся сделать себе имя, от которого будут содрогаться в страже все пираты семи морей. Или восьми? Сколько их там было-то?.. Джеймс забывал самые обычные вещи, и чем больше он забывал, тем больше эту пустоту заполняла ярость. Ярость, обращенная на этого златовласого мальчишку, сияющего словно солнце днем и ночью. Для него сияющего больше, чем для прочих. Джеймс это знал глубоко в сердце. Потому-то оно и страдало так сильно по стольким страшным поводам, которые и не снились людям в его настоящем возрасте. И тогда взгляд голубых глаз плавно соскользнул с часов на лицо самого Питера.

Сколько времени прошло? Он был таким же, как и в первый день их встречи. Ничего не оставляло следа на лице мальчишки, время его не задевало, горечь его не терзала, у него были простые радости и простые мечты, по крайней мере, такими их видел Джеймс. Питер не был злым. Он просто был мальчишкой. Мальчишкой, которому казалось, что все вокруг игрушки, даже живые люди, оказавшиеся на его острове. Даже он, кого Питер звал другом. Джеймс полюбил это лицо, хоть и боялся себе в этом признаться. Полюбил этот неугомонный дух, этот бесконечный поток энергии, который бил из Питера ключом и, естественно, задевал Джеймса. Лишь за его счет Джеймс теперь и мог радоваться какому-то подобию жизни. Подобию. Словно игрушка, о которой вспоминают, когда хозяин хочет поиграть, когда Пэн уходил, Джеймс и остальные пираты как его подручные, просто замирали в пространстве. Даже погода в Нетландии словно замирала в ожидании своего солнца.

Их солнца.

Джеймс улыбнулся, когда увидел радость в глазах напротив. Он и сам не понимал, рад ли по-настоящему тому, что угодил Питеру, или улыбка была посвящена той страшной агонии, от которой уже было невозможно плакать.

— Я очень рад, — сказал Джеймс малость хрипло, понимая краем сознания, что мысль о том, что Пэн хотя бы будет думать теперь о друге чаще, почему-то приносит ему радость, болезненную и нелепую. Может, в ней крылась надежда, что Питер вдруг сам поймет, что нельзя… Просто нельзя так поступать с теми, кого любишь? Если любишь.

А любил ли его так же Питер, как сам Джеймс? Даже игрушки имели градацию в плане того, как часто с ними играются. Какую любят больше. Хотя бы в равной ли мере этот мальчишка любил свою игрушку, как игрушка – невольно обретенного хозяина?

И тогда в груди стало пусто, и сердце ухнуло куда-то в бездну, ведь Джеймс не мог ответить на свой вопрос. Он просто не знал. Как спросить такое у ребенка, когда сам уже в душе взрослый…

— Конечно! Я буду у болота, на нашем месте, как закончу здесь, — пообещал каким только мог уверенным голосом Джеймс.
И вдруг снова донесся звон из ящика стола.

Джеймс замер и закрыл на миг глаза, представляя, что будет дальше. В какой-то момент он даже понадеялся, что правда вскроется, что Пэн найдет очередную несчастную фейку и сделает то, что обещал сделать с ее мучителем. Тогда хотя бы на один вопрос будет дан ответ.

Не любил и не любит, и не считает ошибкой все то, что сам натворил.

Но вот Питер ушел, просто выпорхнул с «Джолли Роджера», словно его и не было, а Джеймс так и остался стоять на все том же месте, обескураженный и по-настоящему потерянный.

Так не могло продолжаться больше, подумал он про себя со скорбью. Джеймс чувствовал, что как будто идет по планке, а смерть все ближе, хоть и не от старости. Смерть в лице того, кого любил как солнце за неимением другого. И потому что хотел, чего греха таить, видя в том искупление своей темной душе за пролитую когда-то кровь. Теперь из-за этой любви он убивал еще больше.

Сощурив глаза, Джеймс медленно взял ключ со стола и открыл ящик, в котором лежала фея. Выпрямившись, он с мрачной решимостью, скрывая отчаяние, улыбнулся феечке.

— На чем мы остановились?..

***

Он выкинул ее в море, привязав к камушку, чтобы не всплыла и не стала очередным доказательством его виновности в смертях фей. Каждую секунду, пока он сам собирал это морское погребение для феи, Джеймс ненавидел и себя, и Питера, и фей, и весь остров. Ненавидел так сильно, что швырнул камень с крошечным трупиком так далеко и так яростно, закричав, что, казалось, вместо камня он выкинул свое сердце.

«Проклятье», — подумал он про себя, ухватившись за фальшборт так, будто не мог устоять без опоры на ногах, и согнулся столь сильно, словно пороли по спине. Все было проклятьем – и вечная жизнь, и вечный страз, и вечный гнев, и вечные желания, и вечная улыбка Питера, которую сейчас хотелось стереть с его лица беспощадными ударами по щекам. Чтобы очнулся, чтобы понял, чтобы посмотрел на этот проклятый остров его, Джеймса, глазами. Чтобы посмотрел на самого Джеймса и наконец увидел, во что обернул так называемого друга своей жестокой детской ложью.

— К-капитан, — робко обратился мистер Сми, и Джеймс перевел мрачный измученный взгляд на старпома, еще дыша как зверь яростно.

— Чего тебе, Сми? – спросил он грубо, не желая беседовать сейчас ни о чем на свете.

— Время для игр, капитан, — напомнил Сми осторожно. – Вы просили напомнить, если…

Джеймс выдохнул гнев и распрямился, отталкиваясь от борта. Шканцы уже неоднократно сносили его ярость, и на этот раз даже ничего не сломалось. Джеймс посмотрел на горизонт, обманчиво прекрасный и манящий, куда уже вели непонятные лживые звезды. Резкими движениями оправив куртку, Джеймс вздернул подбородок и кивнул.

— Да, спасибо, Сми… Нельзя давать Питеру повод во мне сомневаться. Вернусь как только он наиграется, а вы, сброд несчастный, готовьте, пока я не вернусь, новую ловушку, — приказал Джеймс, проходя мимо низкорослого Сми да с таким видом, будто возвышался не только над старпомом, но и над всей командой на три головы. По уму так и было, да и по власти, которой обладал на корабле – тоже. Питер помог эту власть сделать вечной, а Джеймс — беспрекословной.

На суше, где они обычно играли, Джеймс оказался вторым. Пожалуй, стоило выбирать другой маршрут, чтобы оказаться на болоте раньше, но он не хотел запачкать ботинки грязью, потому шел более длинной дорогой, а оказавшись у поваленного  дерева, где они обычно стартовали со своими веселыми задумками, сходу обозначил свое присутствие:

— Питер! Я на месте! – крикнул он еще издали. – Во что сегодня поиграем? Может, в прятки?

Едва Джеймс оказался в нужном месте в не самое удачное для него время, Питер не стал терять это время даром. Даром что даром, как бы ни звучало такое утверждение, оно все равно было важным, и в глазах друга Джеймс прочел насколько. Сейчас его судьба отсчитывалась теми самыми секундами, что тикали на карманных часах, подаренных мальчишке в попытке это время расплаты оттянуть.

Как коротко оно оказалось. Однако, Джеймс глубоко внутри был готов к этому разговору. К тому, что однажды окажется на краю бездны и терять ему будет нечего, разве что собственно жизнь, которую приобрел на острове – бесконечно скучную, бесконечно однообразную и бесконечно пустую, если вспоминать о том, какой она могла бы быть. Он мог бы стать легендой среди пиратов, мог бы и умереть в следующее же лето, после того, как устроил бунт на своем судне, но у него не было этого выбора.

С того дня, как Джеймс оказался на острове, выбор перешел к Питеру Пэну, и это Пэн решал, что и когда делает Джеймс. Чем живет, о чем думает, чем дышит. Все свелось к Питеру, к его громкому голосу, сияющей улыбке, заливистому смеху, задорному нраву. В его душе было что-то необычное, что-то таинственное, что-то притягательное, от чего даже Джеймс порой забывался, поддаваясь его наивному очарованию. Даже сейчас, когда в руке Пэна был кинжал, Джеймс, бросив на оружие короткий беглый взгляд, все равно сосредоточился на угрозе главной, которую видел в его глазах.

Свои, распахнутые широко и испуганно, смотрели доверчиво и искренне удивленно, словно Пэн произнес немыслимое. И не потому что Джеймс так умело притворялся, а потому что его действительно поразило происходящее. Он чувствовал… азарт. Азарт, какой давно не испытывал. Этого не могли дать ни феи, терзаемые им в каюте, ни пираты, которых он гонял на учениях, чтобы не разучились стрелять из пушек и вообще пользоваться саблями.

Азарт иного рода, выжить, выкрутиться, перехитрить судьбу, прижавшую его к стенке. Ну, в его случае к дереву. Конечно, это было опасно, ведь Питер был таким спонтанным, но… Скосив взгляд снова на его губы, скривившиеся в злорадной ухмылке, Джеймс слегка замотал головой, делая вид, что не понимает, о чем речь. Инстинкт тянул его отрекаться от всех обвинений, пока есть возможность. Ведь ему еще самому надо взяться за свое оружие. Сабля висела на поясе, но достать ее в такой близости было невозможно, а значит, нужно было незаметно вытащить нож из-за пояса, куда его и запихнул еще на борту «Джолли Роджера».

— Питер?.. Питер, как ты можешь? – спросил Джеймс растерянно и испуганно даже. Голос дрожал, но не от страха, а от праведного гнева, который Джеймс смог воспроизвести с точностью до деталей. Таким голосом к нему обращался погибающий предшественник-капитан уже черт знает сколько лет назад.

— Зачем мне пыльца? Что мне от этих фей? Ты же сам сказал, что они только заботятся об острове и ничего более! – воскликнул Джеймс отчаянно, просто отпихнув Пэна от себя, сердито и раздосадовано. – Я что, похож, по-твоему, на человека, которому вдруг просто так захочется убивать каких-то крошечных созданий?.. Я готов сражаться с огромными тиграми, вон, с крокодилами, со слонами и львами, но… Феи? Серьезно? – сощурив почти презрительно взгляд, Джеймс развел руки в стороны. – Кто тебе сказал такую глупость? И что важнее, как ты мог в нее поверить?! Как ты мог поверить, что я, твой лучший друг, способен на такое?.. Как?

Голос его стал тише, и Джеймс уставился на Пэна с застывшей маской разочарования на лице, которую подкрепляло, тем не менее, обоснование совершенно иного рода. Он сам знал ответы на эти вопросы, но ему хотелось посмотреть, сможет ли Пэн хотя бы сейчас признаться в том, что утаивал от друга тайну фей? Что утаивал возможность летать? Покинуть остров, когда вздумается? Что этой пыльцы было достаточно, чтобы вернуть на родину не только самого Джеймса, но весь его корабль.

«Ну же, Питер Пэн, скажи мне правду, глядя в глаза, раз уж требуешь правды от меня», — подумал он мрачно и откровенно печально, поскольку в глубине черствеющего сердца был безмерно ранен этой ложью.

Удивительно. Возможно, впервые за долгое-долгое время Джеймс был так близок к тому, чтобы сказать, что выиграл. Выиграл по-настоящему, выиграл по-крупному, сумев обмануть даже в такой нелепой проигрышной ситуации самого Питера Пэна, у которого в подчинении был, по сути, весь этот проклятый остров со всеми его обитателями. Поэтому-то пираты так и не переселились на берег, хотя могли бы занять ту полосу песка в бухте, где был пришвартован «Джолли Роджер», но Джеймс запретил. Едва стало ясно, насколько на самом деле опасен волшебный кусок суши посреди волшебной воды, корабль превратился из средства передвижения в крепость, в убежище. В единственный оплот того мира, из которого они были сами.

Быть может, корабль и отторгал ту магию острова, из-за которой никто на нем не старел, как Пэн. Может быть, именно поэтому Джеймс не чувствовал с этой землей такой связи и не поддавался чарам, что вились в воздухе от древа к древу, от создания к созданию… И все от Питера Пэна. Но здесь и сейчас Джеймс выиграл, потому что он увидел, впервые столь ясно как белый день, что в его руках была власть над самим Пэном. Над другом, каким его считал. Дружба – вот что вынудило мальчишку напротив опустить оружие и склонить голову в извинении. Дружба, в которую тот верил до сих пор, даже не понимая, что с его стороны это и не дружба вовсе, это владение. Эгоистичное, беспринципное и наглое владение! Пэн искренне не понимал, что делает, раз мог так смутиться упрекам в ответ. Он считал свои действия оправданными, но нисколько не в ущерб этой дружбе, и сама ситуация, едва Джеймс поставил под сомнение эту дружбу со своей стороны, вызвала просто невероятную реакцию. Пэн почти что извинился. Нет, конечно, слово «извини» так и не прозвучало. И, пожалуй, услышь его Джеймс, он бы не поверил, просто-напросто бы не поверил, но в сожаление поверить он мог. Пэн терял в его лице любимую игрушку, здесь был повод сожалеть, и Джеймс сам не знал, ради ли получившемуся эффекту или… в ужасе от него.

Питер даже не считал его человеком, раз мог думать о нем как о питомце, которому нечаянно и незаслуженно сделал больно, раз теперь сожалел о своих словах и действиях.

Джеймс сберег на лице разочарование, но глаза наполнились тоской. Видя Пэна вот таким, ребенком, который во времени, пока его жажда контроля и власти над миром рядом выросла до немыслимых, нечеловеческих границ, Джеймсу даже стало его немного жалко. Кто мог ему сказать, что так нельзя? Кто должен был?.. Наверное, лучший друг.

Сердце робко стукнуло в подтверждение. Оно знало лучше испуганного мечущегося разума, в чем дело, и как глубока эта беда, словно рана настоящая. Джеймс хотел было завершить этот разговор, перевести все в какое-то более привычное для обоих русло, когда игры становились смыслом их нахождения рядом, когда Пэн мог получить свое – внимание Джеймса, а сам Джеймс – несколько часов в безопасности, будучи непосредственно рядом с источником своих бед. Пэн не видел дальше своего носа своими глазами, а смотреть на их игры тем же феям было скучно за столько-то лет.

И тут раздался звон. Джеймс услышал его тоже, повернул голову резко в сторону вдруг возникшей словно из ниоткуда феи и ужаснулся тому, что та начала рассказывать.

«Нет, нет, нет!» — кричало сознание, пока проклятое существо рушило его шансы уйти с этого болота живым. И пока Джеймс слушал о своих деяниях со стороны, что-то в нем… остановилось.

Нет, не сердце, то просто зачастило в груди так, что уже разбирать его ритм было бессмысленно. Плечи опустились, руки повисли вдоль тела. Он расслабился, больше не имея ни сил, ни желания бежать от своей судьбы. Вот она, стоит напротив, смотрит на него голубыми как небо глазами, в которых снова мерещится смерть, чарующая, манящая даже, ведь никогда прежде она не была столь по-детски милой и такой бесповоротной.

Они стояли рядом, но не достаточно близко, и Джеймс переменился в лице. Мышцы расслабились, все морщинки разгладились, маска пала, обнажив его мрачное обреченное состояние, в котором терять уже было нечего. И если глаза Пэна сияли огнями мощной смерти, то глаза Джеймса сияли увядающей постепенно жизнью. Отражая такую же увядающую душу. Он устал. Устал, как никто на свете, потому что никому не суждено было быть лучшим другом Питера Пэна, только ему.

Джеймс улыбнулся в ответ, искренне рассмеялся следом почти сразу, подняв руки в символическом жесте, мол, ты прав.

— Слышал! – сказал Джеймс, еще улыбаясь, наивно подняв брови для пущего выражения лица, означающего «твоя взяла». – Больше добавить тут нечего…

Но стоило услышать из уст самого Питера о пыльце, как Джеймс опустил руки и поневоле слегка сощурил глаза, серьезнея на глазах. Неужто Питер просто решил поиздеваться над ним, бросив эту заветную правду вот так безвкусно как кость собаке, которую планировал добить? И никакой помпы, никакой драмы, ничего больше? Разочарование снова накатило на него странно тонкой, почти что едва ощутимой волной, пройдясь по коже от головы до ног. А следом хлынула горячая ярость. Пэн прекрасно знал, что Джеймс хотел улететь с острова со своим экипажем. Знал и специально ничего не сделал, чтобы помочь ему, своему так называемому другу. Знал, видел и все равно оставил все как есть!

Все дальнейшее просто показалось пирату издевкой. Он и так сидел на этом острове вечность, его и так не отпускали домой, где бы этот дом теперь ни был. Он сходил с ума от этой ярости, и ярость отразилась в его глазах алым огнем, в противовес свету в глазах Пэна, жгуче красным, как цвет его алой куртки, но живее, будто рубины заблестевшие на свету. Как цвет крови, что кипела в нем, бурлила, словно лава.

— И это, по-твоему, дружба?! – прорычал он, выхватывая саблю из ножен. Скалясь как зверь, Джеймс сомкнул губы в тонкую линию и часто задышал, успокаиваясь. О, нет, он был выше этого, он был старше этого. Взрослее, и теперь этим очень и очень гордился. Вздернув подбородок, Джеймс наставил на Пэна острие сабли.

— Ты солгал мне, друг, — сказал он холодно и с издевкой, — солгал, видя, что я страдаю здесь. Что моя команда сходит с ума из-за одного и того же повторяющегося дня! Ты забрал у меня все… Мой мир, мою жизнь, мое сердце, мою мечту! Ты лишил меня повода жить, понимаешь? – спросил он, шипя как змея и подходя все ближе, медленно и осторожно, не отрывая глаз от Пэна. – И все же я живой, и я заперт здесь, с тобой, — процедил он сквозь зубы злобно. – И это ад, который не пожелаешь и врагу… Твоя дружба – это кошмар, бесконечный и жестокий. Ты не знаешь, что такое настоящая дружба, Питер Пэн! Потому что только взрослый человек на нее способен! – заявил он громко, крича от самого истерзанного сердца, чтобы замах его руки с саблей был как можно сильнее и резче. Разрубить бы Питер напополам в порыве гнева, разрезать бы на части те оковы, которые чувствовал на себе словно кандалы, не задумываясь, и оплакать бы их обоих, уничтоженных, но не сейчас...

— Это ты виноват, Питер! – крикнул Джеймс снова, еще раз замахиваясь саблей. – Твоя вина во всем! Из-за тебя мертвы эти жалкие фейки! Из-за тебя я стал чудовищем! Из-за тебя, слышишь?!

Именно поэтому остров должен был защитить себя сам. По крайней мере, такой вывод можно было бы сделать, не знай Джеймс о феях и магии, а не простое следствие и последствие, «око за око», которому следовали люди в своих разборках и междоусобных войнах на протяжении веков. Этот принцип был знаком и феям, и этот принцип был в основе всех взаимоотношений, которые знал Джеймс, поэтому он должен был предполагать, что как только правда станет явью, как только его деяния дойдут до ушей всех фей и Пэна, они вернутся ему сторицей в кровавом эквиваленте. Сколь крошечны и беззащитны были феи, столь жестокой и беспощадной будет его расправа.

Но пока что Джеймс был занят Пэном, пока что все его мысли были о лучшем друге, на деле таковым не оказавшимся. Пока что он даже не замечал, что Динь-Динь куда-то улетела, и перезвон ее крыльев растаял в перезвоне скрещенного оружия. Поймать и задеть Питера было большой проблемой, и не только потому что мальчишка был юрким и куда гибче Джеймса, а потому что сам Джеймс при всем своем гневе и ярости не мог заставить себя сражаться как подобает, в полную силу. Каждый его взмах саблей, каждое движение вперед, оттесняющее Питера назад, каждый блок удара – все это было с заминкой, задержкой, напряженно, будто мышцы не слушались, ведь разум от чего-то противился самой идее, что бой должен закончится чьей-то смертью. Едва они сошлись в поединке, как сердце упрямо запротестовало, словно предупреждая об опасности…

— Ты и так уже продырявил мне душу, наглец, — огрызнулся Джеймс, снова заехав саблей, но на этот раз ухитрившись сделать это с такой силой, что попал по дереву, где клинок и застрял в коре и не сразу поддался на резкий хват пирата, пробующего выдрать свое оружие из ловушки, пока не поздно.

В этот момент тишина болота показалась Джеймсу зловещей. Инстинкты редко его подводили, и лишь поэтому Джеймс отпрыгнул в сторону, бросив застрявшую саблю, и перекатился через голову вперед, как ошпаренный, с ужасом на лице теперь наблюдая за огромной тушей крокодила, вдруг вылезшего из своего болотного царства. Такого огромного и такого немыслимо страшного монстра он никогда не видел, обомлев от ужаса: он был больше обычных крокодилов в десять раз, а может во все двадцать, каждый зуб был размером с ладонь, а глаза, желтые как янтарь, казались огромными драгоценностями, но будто из преисподней, о наличии которой в Нетландии Джеймс мог разве что гадать. Умри здесь кто-то, куда попадет душа? Или все станет добычей острова и Питера Пэна?

Замешкавшись, Джеймс не сразу сообразил, что животное не приковано к мутной воде болта и может двигаться дальше. Крокодил покинул трясину и кинулся на Джеймса будто по чьему-то магическому велению, и ему ничего не оставалось, кроме как вскочить на ноги и бежать что есть сил прочь, да на ближайшее дерево, на которое вскарабкался как на мачту. Вскарабкался прилично высоко, по инерции ловко, но от страха так резко, что чуть не свалился, беспомощно прижавшись спиной к стволу, чтобы сохранит баланс, пока хищник лупил у основания корней своей огромной тушей, желая свалить сбежавшую добычу.

— И это по-твоему честный поединок?! – крикнул Джеймс, завидев Пэна. Взявшись за нож за спиной, он хотел было метнуть его в сторону мальчишки, но в следующий же миг дерево пошатнулось так сильно, что Джеймс повалился вперед на ту ветку, на которой стоял, соскользнул с нее на бок и повис на локтях, все силы теперь тратя на то, чтобы не упасть к монстру на земле в пасть. От следующего удара он соскользнул еще больше, цепляясь теперь за ветку лишь левой свободной рукой.
Динь-Динь пронеслась рядом с ним словно пуля, проклиная и обвиняя за смерти своих сородичей, схватила за один палец, словно желая «помочь» ему отпустить ветку и упасть.

— Отстань от меня, мелкая тварь! – прорычал он едва дыша, замахнувшись на Динь ножом.

Не успел. И Джеймс даже не удивился тому, что вскоре над ним буквально навис сам Питер, будучи словно тенью смерти, закрывшей свет жизни для некогда лучшего друга. Сам эту жизнь спас, сам же теперь ее и отнимет. И Джеймс посмотрел на него как никогда в жизни не смотрел, с сожалением. Не потому что надеялся, что Питер вдруг сжалится и поддастся на слабость уже собственного сердца, чтобы спасти его снова, а потому что Джеймс был уверен, что он ошибался. Питер не любил его как друга. Не любил вовсе, ведь если любишь – желаешь другому добра и счастья. Если любишь – не будешь смотреть, как любимый человек страдает. Если это та любовь, о которой поют моряки, та самая, которую он думал, что найдет однажды, то в сердце Питера подобной силы не было. Лишь жажда власти. Иллюзия, уловка, еще одна игра, в которую, быть может, он играет по наитию, не зная, что творит.

Между ними с самого первого дня была бездна, и теперь Джеймс в нее падал. Уже почти упал, все еще глядя на Питера в последний раз впервые настолько яркими голубыми глазами, будто испуганная душа подступила к окнам в себя слишком близко, и не увидеть ее блеск среди соленой пелены слез было просто невозможно. Конечно, ему было страшно. Беснующийся крокодил не оставит от него ни одной целой кости, разломает на куски, вытрясет всю душу, пока не порвет на части, чтобы проглотить остатки целиком, да так, что, скорее всего, от молодого пирата останется разве что клочок алой куртки где-то затерявшийся среди опавшей листвы и веток Нетландии. Он видел, как эти чудовища охотятся, но никогда не представлял, что станет добычей для одного из них сам.

Но не крокодилу он достался, а Питеру Пэну. И этот хищник был куда опаснее. Один удар по руке, один раз наступить на уже побелевшие от напряжения пальцы, и Джеймс не сможет удержаться, упадет навстречу смерти. И почему-то Джеймс был уверен, что так случится под смех Питера, чтобы в полете в глотку крокодила он уже заранее расстался с самым ценным, что у него было – каплей веры, что все же было что-то искреннее в их дружбе.

И вдруг пыльца попала ему в глаза. Жизнь резко вернулась в свое шустрое русло, и удивила лихим поворотом, а именно взлетом в небо. Джеймс никогда не летал даже во снах. Не представлял, каково это, чувствовать себя таким невесомым, таким легким, словно перышко. Он даже не понял, что это Питер его удерживал так рядом с собой, тоже летая. Джунгли стали удаляться, болота обернулись размытым зеленым пятном, а небо встретило прохладным ветром. Они летели к большой воде, и Джеймс даже увидел вдали «Джолли Роджер»…

Лишь тогда радость полета сменилась ужасом осознания, и пират переменился в лице. Радость и восторженное благоговение перед магией левитации вдруг сменились на ужас и ярость, обращенные к Пэну. Ну конечно, ведь не могло быть иначе. Питеру нужны были зрители. Питер хотел ему смерти до сих пор, но теперь на публику, чтобы его подчиненные видели, что бывает с теми, кто нападает на Пэна и ему подчиненных созданий.

Оказавшись над водой один, Джеймс почти что выронил из рук нож, замахав руками, чтобы сохранить баланс. Полет теперь стал еще одной преградой между ними, еще одной вскрывшейся ложью. Безумным взглядом осматривая водную гладь под собой, Джеймс поднял глаза на Питера и злобно усмехнулся.

— Извинения?! – переспросил он хрипло, почти рыча от праведного гнева. — Вот поэтому я зол на тебя, Пэн! Это ты должен извиняться! Это ты врал мне! Ты забрал у меня надежду вернуться домой, в мой мир!.. Этой пыльцы бы хватило поднять мой корабль к звездам!.. Я бы мог забрать тебя с собой, — произнес он вдруг столь неожиданно, что аж у самого перехватило дыхание. Смеясь уже совсем беззлобно, вдруг заулыбавшись так наивно и искренне, словно еще был шанс осуществить желаемое, Джеймс начал часто дышать словно от погони за незримой мечтой.

— Я ведь до сих пор могу, Питер, — сказал он вкрадчиво с придыханием, осторожно и неуклюже, но подлетая ближе. – Мы улетим вместе. Будем друзьями! Настоящими друзьями!.. Питер, ведь еще не поздно! — произнес он с ласковой улыбкой, все крепче сжимая в ладони нож.

Никогда. Никогда больше он не позволит кому-то вот так снова подобраться к сердцу, завладеть разумом. Никогда больше не позволит кому-то диктовать условия игры, которые ему самому были неугодны. Никогда не подыграет, не станет марионеткой, если только так не получит ему нужное, чтобы потом отомстить за глупость и наивность, которые теперь презирал. Презирал, потому что обнаружил их в себе. Никогда больше не будет игрушкой в руках ребенка, которому слишком много позволил случай.

Ярость накатила на Джеймса девятым валом. Так было предначертано с самого начала, и теперь он это понимал ясно, как белый день. Потому что не чувствовал в тот миг ничего, кроме злости, неистовой злости на лучшего друга, которым Пэн уже и не был в алых как кровь глазах пирата. Теперь это был враг, как бы Питер не пытался это отрицать. Они враги, и враги бьются насмерть.

Этот бурлящий поток из недр души было уже невозможно остановить, хотя можно было предвидеть. Почему-то Джеймс попал на этот остров. Почему-то судьба выбрала его, чтобы стать по другую сторону от Питера Пэна. Ради чего и зачем в тот момент не имело значения, Джеймс просто делал то, что делал, не задумываясь – нож взметнулся в его руке, сверкнул на свету острой серебряной лентой.

Хлесткий удар по кисти. Боль пронзила руку так, как никогда не смела, и Джеймс закричал как никогда в жизни, словно сердцем, закрыв глаза в агонии. Он не увидел, что Пэн схватил его, хоть и почувствовал прикосновение к себе как через толстую пелену тумана – боль перекрывала все восприятие действительности, и следом, после шума сомкнувшихся с громким плеском волн где-то над ним, Джеймс погрузился в новую пучину боли. Казалось, он оглох от своего же крика еще над водной гладью, и теперь та открылась ему алыми разводами. Кровь словно дымом взвилась между ним и Питером, и свет позади златовласой головы мальчишки показался ему откровенно потусторонним, а сам он…

Сам он…

Джеймс смотрел в эти глаза как в последний раз, не понимая, что происходит, до конца. Вторая рука безвольно поднялась выше, к его плечу, не касаясь, распахнутые глаза, затуманенные болью, не мигали больше, и теперь весь мир вдруг сошелся на лице Питера Пэна, последнем лице, что он увидит перед тем, как умрет.

«Ты убил меня. Ты убил меня, Питер» — хотел он сказать вслух, но лишь приоткрыл рот, не задумываясь над тем, что вскоре соленая вода затопит его легкие.

Все скоро закончится, шептала ноющая боль, словно лаская уже и так истерзанные нервы. Этот голос еще никогда не говорил с ним столь отчетливо. В нем Джеймс слышал голос правды. Лишь боль могла говорить честно, лишь боль открывала все замки и сносила преграды. Ему было так больно… больно видеть Питера над собой, уплывающим, бросающим его умирать вот так.

Больно и холодно, и очень одиноко. Ведь когда Питер воспарит над морем, его мир вдруг опустеет до немыслимого абсолюта, и останется лишь он сам. Ни пираты, ни родители, ни его прежний капитан, ни Питер Пэн – больше некому было о нем даже вспомнить. Все закончится.

И тут он коснулся спиной песчаного дна. Ощутил шершавую поверхность так, словно она и не была мокрой вовсе. Крошечные рыбешки стайкой расплылись от него в разные стороны, испуганные как им самим, так и тем алым шлейфом, что лентой тянулся за Джеймсом с поверхности. До нее было не так высоко, если подумать, но думать уже было тяжело.

Содрогнувшись всем телом от нехватки воздуха, он снова посмотрел на сияющий высоко над водой диск солнца, дрожащий словно в чьих-то робких ладонях. Конвульсии согнули его тело, заставили задрожать изнутри легкие. Их жгло без воздуха, но вытолкать воду из себя было некуда. Он хотел дышать. Хотел жить. Хотел оказаться там, у солнца! Через не могу Джеймс оттолкнулся от дна моря ногами и, вынырнув зашелся кашлем. Звуки вернулись, шум плещущихся волн навалился на него с неистовой силой, казалось, он даже слышал голоса своего экипажа, кричащие ему с палубы «Роджера». Воздух над морем оказался холодным, как будто арктическим, а попадая в легкие, выжигал в них все, словно сирокко. Джеймс не понимал, что с ним, пока не доплыл до берега, и лишь там, наконец почувствовав вновь песок под ногами, смог пройти по темной песчаной полосе два шага и упал с диким стоном на бок, подкошенный усталостью и все той же бушующей жарой уже в руке, словно кто-то или что-то засунул ее в лаву. Дрожа всем телом, он увидел перед своими глазами обрубок, что остался от правой руки, обомлел на миг и зажмурился, подтянув колени к груди словно ребенок в попытке спрятаться от ужаса, прежде невиданного.

Обхватив раненую руку здоровой, словно пытаясь прижать ее к себе и спрятать от адского жгучего ветра и песка, он зарыдал в отчаянии, больше не имея в себе ни капли сил сдерживать этот ужас. Все дошло до него тогда резко и беспощадно, придавило немыслимым грузом к песку, по которому ручейками назад к жадным набегающим волнам бежала его кровь. Все, что он испытывал теперь, было больше его самого, и вынести эти чувства сердце как будто и не могло, и потому оно по каплям растворялось в его слезах. Уткнувшись лбом в песок, Джеймс снова закричал как дикий зверь, уже не из-за боли в отрубленной руке, но из-за того крюка в животе, который выдрал из него всю надежду, пускай и безумную, на будущее и жизнь, о которой мечтал. На жизнь, ради которой убивал. Питер был прав, он никогда не покинет этот остров, теперь он это знал точно. Никогда не сможет, потому что часть его самого навсегда останется здесь. Не плоть и не кровь, а сердце, забывшееся в глупой сказке, имя у которой стало ему ненавистно.

«Ты пожалеешь… Пожалеешь, Питер Пэн», — пообещал он мысленно, так и не открыв глаз. Силы покинули его так же, как и вернулись, быстро и беспощадно резко, и Джеймс уже не слышал ни шума моря, ни ветра в джунглях, ни криков Сми, зовущего его издалека.