В это утро сенатор проснулся в плохом настроении и с неприятным чувством надвигающейся беды. Ему вновь и вновь снилась мрачная гора затянутая туманами, откуда иссохшие деревья тянули к нему свои костлявые ломкие руки. Туман был настолько плотным, что выставив вперед руки, ему приходилось брести вслепую. Постоянно натыкаясь на колкие ветки, издирая в кровь тело и лицо, он кричал в пустоту, надеясь получить ответ, но глухая тишина горы поглощала его крики, выплевывая в ответ лишь сдавленное шуршание листьев. Он не ощущал холода или боли, но чувствовал, как с тела струится кровь, моментально впитывающаяся в жадную сухую почву. Исчерпав силы до предела, он падал на колени и тогда ватный липкий смог расступался, уступая место ужасному зрелищу. Орел, летевший над горой, внезапно падал вниз, пронзенный стрелой. Ударившись о землю, орел старался подняться, но две золотые змеи, выползшие из под сухих оливковых деревьев нападали на него и душили, до тех пор, пока птица не переставала трепыхаться. Затем змеи вновь возвращались в свои логова. И начинался дождь, холодный, жалящий, от струй которого он просыпался. Сенатор знал, что боги вновь посылают ему предупреждение, и оно отнюдь было не радостным.
Сенатор вздрогнул всем телом и открыл глаза. Солнце уже проникло в его спальню, раздражая глаза и размывая тень от кровати на дальней стене. Из приоткрытой двери в сад пахло заморскими герберами и греческими розами, и даже любимые его гладиолусы уже благоухали, отражая тепло от своих тонких острых листьев. Все еще утренний свежий ветерок трепал занавески, скрывающие сенатора от всего остального мира. Утро пришло в занятой Рим.
Полежав еще пару секунд, сенатор потянулся и привстал на локтях, потом он свесил ноги с постели и протяжно вздохнул, втянув ртом воздух. Легкая лиловая тога сползла с плечей, оголяя мускулистую загорелую спину. Грядущий день обещал быть полным неприятными, но обязательными делами, грозящими поглотить его и не отпускать до самой поздней ночи. К сожалению, он был не в силах отменить заседания Сената, поэтому, покосившись на изображение Тифатской горы у себя над головой, сенатор окликнул слуг.
«Люциус Октавиан Фабий» медленно повторял про себя сенатор, нежась в ванне с ароматными маслами. Что-то в собственном имени ему категорически не нравилось и каждый раз, имея свободную минутку, сенатор пытался это выяснить. Имя скользило на языке и несколько сбившись на самом его кончике, растворялось в тишине комнаты. Он повторял его еще несколько раз, будто бы пытаясь распробовать истинный вкус сказанных слов. Имя звучало и тут же исчезало из памяти будто бы сон в предрасветные часы. Так и не придя к точному заключению, сенатор подумал о том, что ему гораздо ближе было его прозвище, данное еще в юности в школе, и словно бы прилипшее к нему, даже в совете курии. Мощная и властная Тифатская курия давно правила бал в римском Сенате и как ее главный представитель, сенатор Люциус был на виду у всего народа. Каждая курия имела свое божество для поклонения, и его склоняла колени пред Дианой Тифатской, требовавшей от своих почитателей не только силы духа, повиновения и самоотверженности, но и крайнего целомудрия, о чем частенько забывали представители сената. Но Пиус был не таков, он возносил жертвы и молился своей богини главным образом за то, что она привела его в Рим, где благочестивое сердце тогда еще юного сенатора обрело истинную веру. Люциус прошелся пальцами по груди, нащупав маленький амулет в виде жезла обвитого змеями. Совсем небольшой серебряный кулон на тончайшей цепочке скрывался под белыми тогами, заседавшего в Сенате Люциуса. Каждый его шаг, каждое решение и предложение было направлено рукой того, чей символ Пиус , до боли стискивая пальцы и прокалывая кожу, прижимал к груди. Том , кто в религиозном экстазе и в отчаянных молитвах, повсюду мерещился сенатору. Его истинному богу-Меркурию.
Люциус нахмурился и вылез из ванной, тут же молодой слуга поспешил к нему, чтобы обтереть тело господина и накинуть на него домашнюю тогу. Сенатор отстранил юношу рукой и быстрым шагом направился в спальню, где запер себя на засов. Быстро подойдя к западной стене комнаты, сенатор повалился на пол и воздел руки к фреске с изображением бога в крылатых сандалиях. Пиус неистово молился, прикасаясь пальцами к ступням бога и целуя мозаичную землю под его ногами. Через какое-то время он поднялся, утер ладонью слезы и прижался всем телом к изображению Меркурия на стене. Постояв так с пол-минуты, Пиус направился прочь и во внешнем виде его не было и намека на того святошу, что воспевал господа мгновение назад, это был Люциус Октавиан Фабий, представитель Тифатской курии и один из самых влиятельных сенаторов Рима.

***

Сегодня вновь обсуждали войну с Карфагеном. Не то чтобы он был не согласен с принимаемыми решениями, просто военная стратегия не была его любимым занятием. Если бы больше вопросов решалось экономическим путем, то к концу десятилетия великие боги уже наблюдали бы за верующими из новых храмов на карфагенских землях. Но будучи человеком разумным, сенатор прекрасно понимал, что война это не только способ захватить побольше варварских земель, но и отличный повод для некоторых людей проявить себя и выбиться в высший свет. Именно поэтому он не мешал Марцелию и его безумным, рискованным идеям о захвате Карфагена. Люциус вздохнул и потер рукой уставшие глаза, ему, наконец, удалось договориться о ведение переговоров о торговли с Испанией, которые эти сенатские глупцы бойкотировали несколько месяцев. Спасибо Марцелию, он донес до этих старых идиотов преимущества экономического союза с бывшими врагами. Его горделивая осанка, высокопарные слова и широкие жесты, все это отлично дополнялось мудрыми словами, вложенные в его уста тифатским сенатором. Однако ночные кошмары и отсутствие сна сказались на внешности Люциуса, под глазами залегли темные тени, тонкие морщинки вокруг губ и глаз стали глубже, спина согнулась и даже обычно лёгкая походка стала шаркающей и усталой, будто бы налитые железом мысли сенатора тянули его тело вниз. Меж тем дело было сделано и Люциус поздравив Марцелия ,намеревался уйти, но тот остановил его ,схватив за руку. Сенатор недовольно поморщился и с выражением легкого удивления повернулся к своей политической марионетке. О да, для Пиуса Марцелий был всего лишь пророком его собственных идей. Бравый, подтянутый с темными кудрявыми волосами, еле подернутыми сединой, он представлял собой идеального оратора, которого публика слушала, открыв рты. Все что ни пожелал бы Пиус, Марцелий притворял в жизнь с помощью своего красноречия. Сам же тифатский сенатор предпочитал оставаться в тени и не привлекать к себе излишнего внимания, справедливо пологая, что таким образом лучше послужит своему богу и государству, как минимум дольше оставаясь в живых.
-Отвратительно выглядишь, Пиус. Как насчет провести этот вечер в гостях у Луция? Будет много вина и прекрасных дев, благоволящих богине Весте!- не слушая, начавшего было отнекиваться Люциуса, Марцелий продолжил,- Да, да, я знаю, ты не любитель такого рода отдыха. Но у меня есть одна новость, которая тебя порадует и возможно заставит взбодриться. Я не доверяю всем этим святошам из храмов и честно говоря, не одобряю твою праведность, но сегодня я слышал, как этот мерзкий жрец их храма Вакха хвастался, что купит отличного мальчишку после гладиаторских боев. Я, честно, желаю парню смерти на арене. Уж лучше так, чем попасть в потные лапы к этому извращенцу. Если судьба будет менее к нему благосклонна, то на твоем месте я бы заглянул сегодня вечером к жрецу и тихо-мирно выкупил гладиатора.
Взглянув на усталое и откровенно скучающее лицо сенатора, Марцелий только усмехнулся:
-Я бы и сам его купил, просто чтобы посмотреть, на что способны воины из вражеской армии, но предпочитаю уступить тебе, ведь это настоящий карфагенский Персей, точь в точь как тот что на твоей чудесной фреске.
Лицо Люциуса вытянулось и потеряло всякое выражение, разве что моментальный румянец, вспыхнувший на бледных от изнеможения щеках, мог выдать его чувства. Марцелий снова усмехнулся и, похлопав знакомого по плечу, пошел прочь.
-Если я был не прав, и этот карфагенянин не стоил того, приходи к Луцию, я отплачу тебе вином за потраченное время!
Как только брюнет скрылся из виду, сенатор поспешил домой.