Я Ровена Рейвенкло, мать двух умнейших юношей и самой мудрой красавицы этого мира, супруга величайшего волшебника нашего времени и наследница благородного шотландского рода, по преданию берущего начало из династии римских сенаторов. Я одна из основательниц самой могущественной школы волшебства, которую только видел мир, и фамилия моей семьи будет прославляться из века в век, когда юные маги со всех британских островов будут с гордостью стоять под моим флагом благородного синего цвета. Я верная подруга и терпеливый учитель. Ученики съезжались ко мне со всей Европы, меня любят, меня уважают, мной восхищаются и мне стремятся подражать. За свои 42 года я успела добиться многого: достаточно для того, чтобы умереть без сожалений с улыбкой на лице. Умереть молодой, сильной, красивой, навсегда оставшись такой в памяти современников и потомков. И я готова умереть, гордо смотря поверх голов и крыш вдаль, в безоблачное небо, и вспоминая всё лучшее, что происходило в моей жизни.
Но я не готова страдать.
За эту неделю я испытала боли больше, чем за всю свою жизнь. За эту неделю я прозрела, я поняла, насколько мало знала о жизни, насколько ограничен был мой мир чистоты, философии, искусства и эстетики. Насколько мало я знала о человеческой натуре, изучая её лишь в окружении избранных мною благородных людей и книг. Насколько мало я знала о людях, которых стремилась защищать, на которых призывала смотреть, как на равных, призывала других, хотя никогда не умела сама. Я узнала, что значит жизнь без красоты. Я узнала, что боль, истинная боль, не несёт в себе никакого благородства, никакого величия, никакого единения с умами ушедших гениев и поэтикой жизни. Боль – это просто боль. Боль – это испытание для тела, испытание для духа, это пытка, это цепь, подвешивающая над пропастью, уставленной копьями, цепь, не позволяющая сорваться в бездну и слиться с вечностью смерти и вынуждающая смотреть на мир, на реальность, на жизнь, которые где-то так близко, ближе, чем эти острые копья и прекраснее, чем их жала, прорезающие умирающую плоть. Но копья доступнее. Смерть доступнее. Но даже смерть станет для меня болью.
Боль стала моим кошмаром. Я чувствую, как слёзы текут по моему лицу, и я бы хотела, чтобы их текло больше. Намного больше, как вчера, когда мои слёзы вызвали дождь, ливень и град, из-за чего мою казнь перенесли на сегодня. Из-за чего сегодня я скована в кандалы, а на шее моя неизменная спутница – удавка, не позволяющая мне выйти из полуобморочного состояния ни в спасительную бессознательность, ни в безболезненную ясность. Меня невыносимо тошнит, мне не хватает воздуха, шея воет от нестерпимой муки, стянутая грубым канатом, впивающимся грязными ворсинками в мою оголённую ободранную плоть, руки воют от боли, натёртые железные цепями, ноги… всё моё тело содрогается и рыдает от свежих пыток, от отёков, от растянутых мышц и порванных связок, от жёсткости каменного пола, от холода каменного пола, от отсутствия какого-либо комфорта и от того, что целую неделю меня поили ядом, от которого болит, кажется, даже сама кровь, разнося жар и лёд страданий по всем членам моего истерзанного тела и выдыхая мутные испарения дымчатой, густой боли в мою истерзанную душу.
Но всё это ничто по сравнению с той болью, которую мне подарит огонь инквизиции.
Я стараюсь думать о своих детях. Стараюсь думать о Хельге. Стараюсь думать о школе, об учениках, о доме, о своих лошадях… о чистой мягкой постели, о книгах, о живописи… о скульптурах, об архитектуре, о тех чудесных днях, когда я ночи напролёт проводила в мастерской над чертежами, планируя архитектурный облик замка… я пытаюсь думать о всём самом прекрасном, что было в моей жизни. Я стараюсь не думать о своём муже. Я стараюсь не думать о том, кто, что и кому доказал. И что пытался доказать. Для чего пытался доказать, и что бы произошло, если бы женская мудрость возобладала над гордостью и самонадеянностью. Я стараюсь не думать о том, что моя смерть – самое нелепое, глупое и бессмысленное окончание моей великой жизни, которое только могла сотворить со мной судьба. Я стараюсь не думать о том, что со мной уже сделали и что сделают. Я стараюсь не ломаться.
Но я не могу.

День первый. Я помню его лучше, чем все остальные дни, потому что это последний день, когда я просыпалась в своей постели. В настоящей постели. Мягкой, чистой, огромной и почти такой же уютной, как дома. Я проснулась гордой волшебницей, борющейся с собственными предрассудками и верящей в правильность своих поступков. Как всегда. Я проснулась благородной дамой, философом, художником, скульптором, творцом, учителем и матерью всего человечества, нуждавшегося в моей опеке, моей мудрости, моём снисхождении. Тогда мне казалось, что я смогу изменить не только мужа: я смогу изменить весь мир. Ведь я всю жизнь меняю мир: оставила отцовскую фамилию после замужества и убедила супруга дать её нашей дочери, всколыхнув всю общественность своими революционными взглядами на права женщин в нашем мире; стала одной из основательниц величайшей школы человечества, прославила себя и свою страну, прославила свой род, став лучшим мастером-артефактологом всей Северной Европы, создавая, изобретая, просвещая… я внушала себе, что эти люди, к которым я пришла из чувства противоречия, вовсе не так… далеки от моих ценностей, как я считала всю жизнь и в чём боялась себе признаться. Я внушала себе, что верю в них, но на деле я верила в себя и только в себя. Я верила, что смогу подарить им частичку своих знаний, я верила, что улучшу жизнь женщин, я верила, что смогу исцелить всех их больных, я верила, что поступаю бескорыстно, поступаю благородно, поступаю достойно и поступаю единственно правильным способом. Но сейчас я понимаю, что мной руководил не мой гуманизм, в который я, вскормленная Сократом и Цицероном, Аврелием и Эпикуром, Конфуцием и Демокритом… выросшая в книгах, искусстве, свободе творить и свободе мыслить… мной руководило тщеславие. Я слишком хотела добиться успеха, слишком хотела прославиться своими миротворческими заслугами, просветительством, заботой об убогих и самопожертвованием во имя любви к людям. Я слишком хотела доказать Салазару, что он не прав. Я была одержима этой идеей. Я гордилась своей терпимостью, гордилась, потому что она давалась мне нелегко, и я бы гордилась собой втрое больше, если бы сумела изменить упрямца-супруга. В моём мире свободы, знаний и красоты не было места его радикальным суждениям, и я отвергала их, даже не желая понять. Быть может, потому что боялась, что в глубине души принимала их?
Я помню этот день, когда в мой дом ворвались люди, а я была не в силах подняться с постели. Позже я узнала, что ночью меня отравила одна из моих служанок, подмешав что-то в вино. Я даже не знаю, что. Мою палочку на моих глазах разломали на несколько кусков, и моё сердце забилось, как у загнанного кролика, и тело взвыло от боли, словно это меня изувечили и разрывали на щепки. Меня оскорбляли, меня били, меня выволокли на улицу за волосы, в меня летели камни, в меня летели нечистоты, в меня летели презрение и животных страх, которые встречали во мне те же бессознательные первобытные чувства и смешивались в губительном вихре ненависти, страха и непонимания.
Помню, как оказалась в камере, в ночной рубашке, избитая, замёрзшая, дрожащая от страха и отчаяния. Помню, как поджимала ноги, как тряслись закованные в цепи руки, как я с ужасом смотрела на собственную кровь, не в силах понять, как со мной могли так жестоко поступить. Позже ко мне пришли люди, и я знала, что они несли: это были орудия пыток. Я видела подобные предметы на зарисовках в книгах, привезённых мне из Испании, и душа моя заледенела. Никогда раньше я не задумывалась о том, что настолько боюсь боли. В моей жизни не было боли. Я даже не оттачивала свои навыки в боевой магии. Помню, как меня тренировал Салазар в наши юные годы, но даже тогда ни одно заклинание не попадало в меня. Я привыкла к комфорту, я привыкла к заботе о своём теле, я привыкла к заботе от каждого, кто только мог приблизиться ко мне. Я была изнежена мягкостью и бесконечной опекой: сначала родителей, после поклонников, друзей, покровителей, супруга, слуг… я ничего не знала о боли. И о своём страхе её испытать. Вся боль, которую мне приходилось испытывать, была душевной или заглушенной любовью во время беременности и родов, но всё это было так давно, что порой кажется, будто происходило не со мной.
Но в боли, которую мне причиняли теперь, не было никакого смысла.
Я призналась во всём. Я рассказала им, что я волшебница, я призналась, что всю жизнь провела в мире магии, я рассказала им, что таких, как я, много, и я рассказала, что ни один магл не сумеет обнаружить нас без нашей помощи. Тогда они потребовали меня вывести их к этим колдунам, но я объяснила, что для этого мне нужна моя палочка, а они слишком боялись позволить мне применить волшебство. Впрочем, решили они, казни одной ведьмы на этот месяц хватит. Вечером меня пытались изнасиловать, и мне ещё никогда в жизни не было так страшно. Мне было так мерзко, тошно и жутко, что я, сама того не осознавая, обвалила потолок в темнице, и ещё пару этажей сверху, в завалах которых погибло четверо человек и ещё несколько оказалось тяжело ранено. Но бежать мне не удалось. Я говорила им, что могу исцелить их, что я могу спасти их, если мне только позволят. Но мне не позволили. Меня стали бояться и стремиться уничтожить куда неистовее, чем прежде, но с одним мне повезло: насиловать меня больше не пытались.

День второй. Его я тоже помню великолепно, потому что во мне ещё жила надежда. Я уже не плакала от отчаяния, не понимая, как эти грязные, смердящие, необразованные нелюди смеют прикасаться ко мне, не понимая, ко со мной, учёным, переводящим с персидского на латынь, с латыни на французский и английский, как со мной, Ровеной Рейвенкло, хранительницей знаний, мастером и учителем, благородной дамой, аристократкой и дочерью знатного рода могли так себя вести, как смели они прикасаться к моему тему, как смели смотреть на меня сверху вниз, не позволяя мне даже переодеть нижнее белье, как могли оставить здесь, на этом грязном полу, одни прикосновения к которому уже вызывают во мне рвоту, как всё это можно было сделать со мной. Шок и чувство оскорблённой гордости уступали место холодного рассудку, который рисовал мне моё будущее и требовал взять себя в руки. Меня обвинили в колдовстве и поклонении Дьяволу, нарекли ведьмой и сожгут на костре, если я ничего не исправлю как можно скорее. Скоро ко мне снова придёт священник с единственным предложением: покаяться. «Если я покаюсь и скажу всё, что от меня хотят услышать, вы меня отпустите?» – спросила я его, когда он пришёл ко мне в первый раз, но в ответ он лишь покачал головой. Какой же тогда смысл в покаянии? Поначалу мне казалось даже милым, что они заботятся о моей душе, даже прокляв её и собираясь лишить её меня, но позже я осознала, что не было в этом жесте христианского милосердия ни капли милосердия. Лишь стремление показать свою власть и унизить меня публично.
Впрочем, я всё равно во всём призналась. Наивная. Я думала, что спасу себя от пыток, если буду говорить. Но смысл пыток был не в признаниях. Смысл пыток был в пытках.
Я настаивала на суде, и он должен был состояться через пять дней, который я провела в мучительном ожидании: если только право последнего слова перед толпой зевак можно назвать судом. Каждый день ко мне приходил священник, а после него – люди, которые пытали меня. Удавка не снималась с моей шеи практически никогда: они слишком боялись, что, восстановив силы, я смогу колдовать, даже лишённая своей палочки, зелий и артефактов. Меня растягивали на дыбе и заставляли захлёбываться грязной водой, в которую опускали меня головой вниз, подвесив за ноги, или которую лили мне на лицо, замотанное в мешок, а я кричала, что и так им рассказала уже всё, что отвечаю на любые вопросы, зачем они издеваются надо мной? Позже, дрожа от боли, бессилия и отвращения к грязи вокруг, грязи вездесущей, едкой, разлагающей меня, растворяющей подобно кислоте, грязи в словах, в голосах, в смехе, грязи в воздухе, которым я дышу, который они выдыхают и крадут у меня, грязи на моей коже, грязи под их кожей, грязи в их душах, их сердцах и их отравленных бренностью и праздностью ленивой мысли умах, грязи, ставшей живой, ставшей удавкой на моей шее, затекающей в мою кровь и в моё тело, грязи на полу, грязи на стенах, грязи на моём окровавленном ночном платье, грязи под моими ногтями, грязи в моих волосах, грязи в моих слезах и во всём, что я только могла видеть, слышать, чувствовать, осязать… позже я обещала рассказать им обо всех волшебниках, которых когда-либо знала, если мне дадут горячую ванну, чистые одежды, чистую мягкую постель, чистую питьевую воду и нормальную еду, если со мной будут вести себя, как подобает вести себя с дамой, если со мной будут говорить почтительно и позволят умереть без страданий. В ответ меня только снова вздёрнули на дыбу и растягивали до тех пор, пока у меня не осталось сил даже кричать.
День третий стал особенным. В третий день я снова отказалась от еды, в очередной раз осознавая, что лучше умру от голода и жажды, не дождавшись суда, чем притронусь к этому грязному подобию хлеба, затем мне снова начали насильно вливать в рот какую-то отраву. Всё было как обычно, пока ко мне не зашли трое мужчин с шевелящимися мешками. Я заметно занервничала и подобрала под себя ноги, вжимаясь в свой угол, когда они бросили со злорадной ухмылкой мешки на середину камеры. И я… услышала парселтанг.
Змеи медленно выползали, шипя друг на друга и устремляясь ко мне, и я восторжествовала. Я даже улыбнулась, внезапно вспомнив юность и ухаживания Салазара, которые я, привыкшая к лести и вниманию, воспринимала с гордым хладнокровием, пока однажды не увидела его, говорящим со змеёй. Удивительно, но владение парселтангом сразило меня куда глубже и быстрее, чем самые изысканные подарки и слова, чем все его победы в дуэлях и поразительно обширные для юноши его возраста знания. Ему моё восхищение даром змееуста льстило не меньше, чем мне его внимание. Я вспомнила, как пыталась научиться некоторым фразам, произносить которые оказалось не так сложно, как распознавать их в шипении змей. Неудивительно, ведь дара у меня не было. Я не понимала змей, ни когда воодушевлённый моим восторгом Салазар знакомил меня со своими любимицами, ни теперь, когда их соплеменницы яростно шипели на меня.
Но понимать их мне и не было нужно. Мне было достаточно, чтобы они поняли меня.
«Спаси меня!» – прошипела я той, которая уже обвивала мою ногу. Змеи застыли с поднятыми головами, и я забеспокоилась, что произношу что-то неправильно. «Спаси меня», – повторила я, медленнее растягивая звуки, и тогда одна из змей оглянулась назад, туда, где стояли их ловцы, застывшие в немом ужасе. Я не знаю, что на меня тогда нашло, я не знаю, что произошло дальше, я не знаю, как язык примкнул к зубам, я не знаю, о чём я думала, чего я ждала и что чувствовала, когда из-за моих стиснутых зубов выдохнуло в мягком шёпоте одно единственное слово, всплывшее в памяти: «Убей».
Позже я говорила себе, что просила змею убить меня, чтобы умереть быстро, умереть от её яда и не дожидаться горения на костре. Хотела бы я так думать. Я хотела так думать, пока ещё держалась за свои гуманистические идеи, как неосторожный путник держится за спасительный куст, сорвавшись с серпантина. Я хотела думать, что не хотела убивать человека, но это было не так.
Всё произошло быстрее, чем я успела о чём-то подумать. Змеи внезапно бросились назад, к дверям, но меня даже не напугало, с какой мощью и как далеко они умеют прыгать, атакуя свою жертву. Змеи убивали людей, люди убивали змей, а я смотрела в эти перекошенные от страха лица, смотрела и торжествовала, и я улыбалась, улыбалась даже без слёз, и мне даже не было гадко от мысли о том, как ликовал бы Салазар, если бы видел, что его взращенная в покое и безопасности и изнеженная идиллическими суждениями и философией супруга использует его же оружие против его же врагов. Мне не было жаль людей. Мне было жаль только змей, которых рубили на куски. Позже я узнала, что яд этих змей слишком слаб для убийства, и все трое выжили. Что же. Тем лучше, что в приказе убить змеи увидели цель не во мне.

Я не помню четвёртый и пятый дни. Я поняла, что они наступили, только когда они уже завершились. Что происходило в эти дни? Наверно, я разрывалась между сном и явью, умирая от голода и уже практически не чувствуя запаха гнили, поглотившего меня.

День шестой. Суд и казнь.
Меня вывели на площадь и подняли на небольшой помост. Напротив сидели какие-то важные люди, а вокруг – толпа зевак. Все пришли лицезреть, как осудят и казнят ведьму, которую они сдали властям. Помню свои слова, помню, с какой нежностью пыталась всматриваться в лица людей, помню, как пыталась воззвать к состраданию от всего своего сердца и как мечтала услышать эхо в их глазах. «Прошу вас, – молила я, вытягивая перед собой ободранные связанные руки, – услышьте мои слова. Я не безбожница, я не ведьма, и я не исчадие ада. Мне дарована сила, которой я могу исцелять, могу творить, могу создавать то, что не под силу никому из вас. Но никогда, никогда в жизни я не использовала свой дар со злым умыслом. Я пришла в вашу деревню, покинув свою семью, покинув своих друзей, покинув свою привычную жизнь, чтобы сделать вас немного счастливее. Я вижу здесь много знакомых лиц: вспомните, разве вы не благодарили меня ещё недавно, когда я спасала от гибели ваших матерей, мужей, дочерей и братьев? Разве сделала я хоть что-либо злое? Я лишь хотела помочь вам, я хотела узнать вас, хотела полюбить вас…»
Мне не дали договорить, потому что в меня полетели оскорбления. «Шлюха! Ведьма!» – летело в меня со всех сторон, как снежинки в метель, от которых не укрыться даже за ветвями деревьев. Мне припомнили, как люди погибли во время обвала, как я натравила змей на троих благородных мужей, меня обвинили в сговоре с Дьяволом и меня поносили, как воплощение ада в мире людей. Слёзы текли по моему лицу от отчаяния. Я тщетно пыталась воззвать к их сердцам, и я смотрела на священника, вновь подошедшего ко мне с Библией, а я не понимала, чего он от меня хочет, ведь я уже и так во всём покаялась. Он говорил, что меня не будут жечь, меня повесят, если я покаюсь, и я это сделала. Но меня всё равно привязывали к столбу над хворостом, который поливали маслом. Мне сказали, что моё покаяние было лживым, и я не знала, что это значит.
И вдруг пошёл дождь. Он усиливался по мере моего отчаяния, потоки моих слёз становились всё толще, а вместе с ними – потоки дождевой воды. Хворост так и не загорелся, и казнь перенесли на следующий день.
Шлепок по лицу возвращает меня в реальность. В день седьмой.
Я слабо качнула головой, скорее инстинктивно, чем действительно надеясь увидеть, как палач приковывает меня к столбу. «Умоляю. Затяни удавку. Пожалуйста…» – из моих глаз уже снова текли слёзы беспомощной безысходности, а я шептала так тихо, что знала: кроме палача меня не услышит никто. Но он лишь отходит от меня и спрыгивает на землю. Я вдруг начинаю осознавать, как много невинных волшебниц вот так, как я, стояли перед людьми и молили о пощаде. Как много жизней унесли эти безграмотные плебеи во имя своей ограниченной жажды насилия. Мне вылили в лицо воды, чтобы я пришла в себя, и я стала лучше различать лица, от чего чувство тошноты усилилось втрое. Меня спросили, есть ли мне, что сказать, прежде чем Сатана встретит меня в распростёртых объятиях адских мук. И я сказала им всё, на что мне хватило ясности быстро мутнеющего ума и угасающих сил, покидающих меня так скоро, что я уже не стояла на ногах: я висела на цепях, удерживающих меня на столбе.
– Я расскажу вам, кто я, кто вы, что вы делаете сейчас и что сделают с вами. Я волшебница. Я посвятила всю свою жизнь искусству, философии, науке, изобретениям, созиданию и преподаванию. Я не умею терпеть боль, я не умею драться. Я никогда не желала никому зла и никогда не убивала. Я пришла к вам, потому что поссорилась со своим мужем, считающим вас ошибками природы, напрасно растрачивающими её ресурсы. Я хотела доказать ему, что вы такие же люди, как и мы, достойные жизни, достойные уважения, достойные счастья. Мне ничего не удалось. Уже скоро я умру, но подумайте о том, кого вы убиваете. Вы убиваете художника, жившего между книжными стеллажами и не державшего ничего тяжелее в руках, чем пятилетнего ребёнка. Однако даже я вызываю в вас столь трепетный страх, что вы травили меня изо дня в день, чтобы мне не хватало сил даже стоять на двух ногах. И даже будучи такой слабой, даже будучи миротворцем, не приемлющим насилия и жаждущим вашей любви, я трижды показала вам своё могущество. Подумайте же о том, что с вами станет, когда о моей смерти узнает мой супруг. О, нет, я не пытаюсь запугать вас романтизмом наших отношений. Дело не в любви. Дело во власти. В том, что рядом с ним уже не будет моей милостивой руки, опускающей его карающую длань. Не будет моих моралистических идеализированных речей, но будет прекрасный повод для вашего уничтожения: возмездие. Если же вы едва управляетесь с хрупкой женщиной, никогда не державшей в руках меча и желавшей вам лишь блага, представьте, что с вами сделает воин, стратег и сильнейший маг, которого только видел свет? Ваши поля никогда не взойдут, отравленные и затопленные вашей кровью, дети никогда не создадут своих семей, умирая на ваших глазах, ваш скот будет зарезан, а ваши дома сожжены. Единственное, что отделяет вас от великого ужаса, в который погрузит ваш мир мой супруг – это я. Прикованная к столбу над пятью локтями лоснящегося от масла хвороста, готового поглотить меня в пламени ада, которым станут последние минуты вашей жизни. Когда же неизбежность мученической смерти станет для вас яснее летнего солнца и вы воззовёте к Богу, на милость которого так уповали и во имя которого сжигали меня, как вы думаете, откроет ли он вам двери рая после того, что вы натворили?
Я уже не гнала от себя воспоминания о разъярённом лице мужа: я видела только его, наших детей и своих родителей. Всё кончено. Слёзы продолжали течь по моему лицу, и я не могла думать ни о чём другом, кроме металла, которым моё тело было обвито. Мне доводилось обжигаться о кипящий котёл, и каждая такая оплошность становилась для меня истинной катастрофой. Теперь же меня будет жечь раскалённое железо, в объятиях которого я висела, умирая от удушья, тошноты, боли, слабости, сожаления, отвращения и невыносимого страха. Я видела лишь огонь на факеле, который гас уже трижды. Но я знала, что больше он не погаснет. Погасну только я.