Не знаю, сколько лет это уже продолжается. Когда мы перестали разговаривать? Это всё облегчает. Облегчало. До тех пор, пока она не начала скрывать от меня то, что я и так чувствую. Я ведь чувствую. Я ведь, мать твою, чувствую! И я плакать готов от того, что ты закрываешься от меня, что ты не хочешь довериться мне, довериться как раньше.
Мы перестали разговаривать, потому что в этом не было необходимости. Ты просто могла взять меня за руку и посмотреть в глаза, и я уже знал бы всё, что ты хочешь сказать. Потому что ты никогда мы не смогла сказать. Не словами, нет. Это восьмимерное пространство, которое можно только чувствовать, но нельзя передать двухмерными словами. И я чувствовал. Чувствовал всегда.
Моя паранойя не позволяет мне бездумно тратить наше родовое богатство: кто знает, какие ещё расходы нам предвидятся. Следовало бы работать. Двое белых в Португалии и так привлекают слишком много внимания, но если бы нас искали, то уж точно не додумались бы рыскать здесь. В этом Алекто всегда мне доверяла, доверяла мне стратегии и маршруты наших побегов. И, как бы парадоксально это ни было, мы уже полгода живём в столице смуглых темноволосых людей и не привлекаем внимание, когда в Дании, к примеру, на наш след вышли уже через месяц. Как странно. Люди так любят всё усложнять. Так любят искать там, где сложнее всего найти и так любят пренебрегать самыми элементарными поисковыми методами.

Чёртова трава. Очередная глупость, которую я сделал. Но глупости уже давно стали частью меня, верно? Частью нашей жизни. Иногда мне кажется, что подсознательно даже хочется, чтобы на нас вышли. Как будто я бегу по канату с такой самоуверенность не из-за осознания своей безнаказанности и своего профессионализма, а из отчаянного безразличия: меня совершенно не беспокоит, что я могу не добежать до конца. Даже интересно, что будет, когда я сорвусь и шмякнусь о землю?
Алекто говорила мне: контрабанда – плохая идея. Нужно быть незаметными. Нужно вести себя тихо, ведь нам было так хорошо. Но я её не послушался. Я уже не мог, паранойя изгладывала меня, и я должен был установить какие-нибудь связи и какой-нибудь приток дохода. Не знаю, почему, но я чувствовал, что следует экономить наше наследство. Однажды его может не стать.
Адская жара под солнцем и холод в тени – в этом вся суть мартовского Лиссабона. Мы с Алекто возлагали большие надежды, когда только приехали в конце сентября: история, архитектура, живописная природа, приятный климат и океан, океан, который глупые португальцы называют морем. Аномально холодно было в сентябре, мы так и не успели поплавать, но это не огорчало ни меня, ни её: у нас была целая жизнь впереди, и совершенно некуда было торопиться. Ещё неделю назад, – Алекто была уже очень слаба – когда мы гуляли по набережной, палило солнце и было жарко даже в тонкой батистовой рубашке, она спросила меня, не успел ли уже прогреться океан. Нет, не успел. Не только вода было холодной, стоило солнцу уйти за облака и подняться ветру, сразу становилось прохладно, как будто напёкшееся тепло растворялось, как сахар в кипятке.

Сейчас я смотрю на океан, и мне начинает казаться, что мы не успеем. Я чувствую, что-то происходит дома, но мне нужно дождаться покупателя, прежде чем я смогу убежать. Чёртова трава. Чёртовы португальцы. Чёртов океан, чёртова жара!
Волнение усиливается, и я знаю, почему. Не знаю, сколько лет это уже продолжается. Должно быть, всё началось в Азкабане, но сейчас мне кажется, что так было всегда. Что я всегда чувствовал и знал, что происходит с моей сестрой. Как сейчас я чувствую, что нужен ей, нужен ей сейчас.

– Будьте вы все прокляты.

Больше ждать нельзя, иначе я с ума сойду. В конце концов, он сам виноват: я назначил ему точное время, а он опаздывает. Ненавижу южную Европу за это: никакой ответственности, никакой пунктуальности, никакого воспитания.

– Алика?

Я неудачно трансгрессировал: наверно, слишком сильно переживал. Я не только не попал в дом, но и как-то повредил ногу, кажется, хотя я не могу понять, в чём дело. Крови нет, других видимых повреждений тоже. Так в чём дело? Кажется, расщепа не было. Да и не такое большое расстояние я преодолел, чтобы что-то могло отколоться, но нога болит зверски. Я всё равно решил пройти эти несколько метров пешком: не стоит испытывать судьбу снова.
Алекто не вышла встретить меня и не прореагировала, когда я позвал её по имени. Жаркое португальское солнце погасло, и меня начал засасывать ледяной океан. Как же страшно. Как же страшно. Я никогда не думал о том, что буду делать, если однажды не обнаружу её дома.

– Алика!

Мой голос стал громче и куда более нервным. Не знаю, почему мне кажется, что она здесь. Она не могла никуда уйти: она сказала, что дождётся меня. Мы планировали поохотиться в лесу сегодня, когда я вернусь. Она не могла никуда уйти. Если только её не заставили уйти. Но я чувствую, что она здесь, и от тишины ужас во мне крепнет и растекается на мили вокруг.
Я сразу же бросился в гостиную: это её любимое место в нашем домике. Больше она любит, разве что, беседку в саду, которую мы строили сами, воссоздав точную копию беседки нашего фамильного особняка в Лондоне.
И я не ошибся.

– Алика!

Секунду я не мог тронуться с места. Я просто… я…

– Алика…

Она лежала на полу.
Она.
Лежала.
На полу.
Нет. Нет. Нет. НЕТ!
Поздно, поздно я понимаю, почему мне показалось, что она подвигалась. Она не двигалась: двигался дом. Мой пульс подскочил к трём сотням, я перестал дышать, и всё вскрутилось в смерче перед моими глазами, в моём мозгу и в моём теле. Всё кружится, гремит и, в то же время, замерло. Навеки. Эта секунда, перед тем, как я бросился к телу сестры, эта секунда, когда я стоял у дивана, не в силах даже вдох сделать, эта секунда, когда я смотрел на её волосы, закрывающие лицо, на её неестественно выгнутую руку, на её бесконечно длинное зелёное платье, когда я смотрел не недвижную сестру, которая не отзывалась на мои крики, которая не пошевелилась и теперь, когда я смотрел и… это была не секунда. Это были сотни секунд, тысячи секунд, в которые растянулось одно мгновение, когда я замер, потерялся сам в себе. Я не знал. Ничего. Понял ли я? Подумал ли о том, как я бы жил без неё? Нет. Я не понял. Ничего. Я и сейчас не понимаю. Ничего. Только… только пустота. Я резко разучился понимать и мыслить, я…

– Алекто.

Я упал рядом с ней, поднимая её за плечи и прижимая к своей груди.
Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста… дыши.
Нос неприятно сводит, горло неприятно сводит, глаза неприятно сводит. Я ещё ничего не понял, а уже готов рыдать.
Я чувствую её сердцебиение, и вздох облегчение пробегается мурашками по всему моему телу.
Моя сестра жива.
Я перестаю душить её и прижимать к себе. Я медленно отстраняюсь от неё и укладываю удобнее себе на колени, аккуратно поддерживая её голову и убирая волосы с лица. Осталось немного, Алика. Просто открой глаза. Просто открой глаза. Она дышит, и у неё бьётся сердце – это главное. Я нежно поцеловал её в лоб и аккуратно глажу её волосы: мама будила нас так, когда мы были совсем детьми. Помню, как она уезжала в Новую Зеландию, мы ныли каждый день и ждали её возвращения. А она не вернулась в тот вечер, когда её все ждали. Папа сказал, что она вернётся ночью и заставил нас уйти спать. А утром я проснулся от того, что прохладная рука заботливо гладила мои волосы и щёку. Я ещё не успел проснуться, я ещё не успел понять, что мама вернулась, но моё тело это уже поняло, и я резко вскочил и обнял её, потому что я сквозь сон уже всё осознал где-то в глубине души. И сейчас я осторожно касаюсь лица и волос Алекто, как когда-то делала мама, и мне хочется плакать от мысли о том, что мамы больше нет, что папы больше нет, что Родерика больше нет, что никого больше нет, и только Алекто, единственное, чем я живу, ради чего я живу и кем я живу, умирает у меня на руках. Я заставил её сходить к преступному колдомедику на прошлой неделе, но он ничего не смог сказать кроме того, что её болезнь – результат какого-то сложного магического заклятия, наложенного шесть лет назад, и что невозможно сказать что-то большее, пока мы не выясним, кто и как проклял мою сестру. Я сказал ей: это Орден Феникса. Больше некому. Мне нужно вернуться в Лондон. Нам нужно вернуться в Лондон. Но она сказала, что найдёт способ самостоятельно побороть болезнь. Она сказала, что ей уже становится лучше. Она лгала. И сейчас, держа её хрупкое ломкое тело в руках, я вижу, что лгала. Я виню себя: нельзя была её слушать. Нужно было хватать в охапку и трансгрессировать в Лондон. Она бы никогда не согласилась сделать это добровольно, слишком боялась, чтобы меня могут снова забрать в Азкабан. Я не должен был её слушать. Я ведь чувствовал, что ей намного хуже, чем она хочет, чтобы я думал. Но я хотел верить в её ложь. Да, хотел. Я, чёрт возьми, хотел, чтобы ей действительно стало лучше, чтобы этот кошмар, который начался ещё три месяца назад, закончился, и мы снова жили тихой счастливой жизнью, путешествуя, охотясь и занимаясь контрабандой. Я хотел, чтобы летом мы могли поплавать в океане, чтобы в мае ездили бы смотреть драконов в горы, как и планировали. Чтобы всё было тихо и безмятежно. И чтобы Алекто была жива. Я боюсь даже подумать о том, что будет, если мы не справимся. И больше я не буду её слушать: мы сегодня же уедем в Лондон. Я готов отдать себя на растерзание дементорам, лишь бы она жила.

Она открыла глаза.
Я нервно, резко выдохнул и коротко засмеялся, бережно поглаживая её по лицу. Как же кружится голова, как же бьётся сердце. Я уже давно не переживал такой ураган эмоций, как сейчас. Я как никогда близок к истерике, иначе я не могу объяснить свой внезапной смех.
– Вернулся.
Никогда ещё, наверно, я не был так счастлив и несчастен одновременно! Я крепко обнял её, нагнувшись над ней и прижимая её голову к своему плечу, чтобы она не видела, как сквозь зажмуренные веки просачиваются нарастающие слёзы. Одна. Две. Десяток. Они уже текут по моему лицу, и, что ещё хуже, я боюсь, что одними слезами дело не ограничится. У меня уже чешется горло и дрожат руки, и я очень боюсь, что...
– Так дальше нельзя.
Так дальше нельзя, Алика. Это всё, что я смог тихо выдавить. Больше я ничего не смогу сказать. И не скажу. Иначе разрыдаюсь.
Так дальше нельзя. Я не могу смотреть на то, как ты гаснешь, Алекто! Я так не могу! Я устал просыпаться по ночам и прокрадываться в твою комнату после очередного кошмара, чтобы прислушаться к твоему дыханию и успокоить свою паранойю. Я устал искать врачей в надежде на то, что кто-нибудь из них сможет сказать что-то новое. Устал. Я устал притворяться, что всё хорошо, чтобы ты не огорчалась в лишний раз при виде того, как я страдаю. Я устал бояться, Алика. Устал от твоей лжи и от своего бессилия. Я устал бегать, устал думать, устал бороться. За что мы с тобой так несчастны? За что? Всё это плата за нашу верность Лорду? Не думаю. Наши несчастья начались намного раньше. Сначала тебя насильно выдали за Адольфа, а меня бросила Ариция, и ради кого?! Ради маггла, что было двойным оскорблением для меня. Потом умер наш пёс. Потом умер дедушка. Нет, мы ещё не были Пожирателями. Всё началось намного раньше.
Потом они убили Родерика. Потом умерли мама с папой. Мы потеряли 15 лет своей жизни, сгнивая в худшем месте в мире. Нам не везло всю жизнь, ведь так, Алекто? С того самого дня, как мы стали совершеннолетними, судьба издевается над нами изо дня в день. Изо дня в день. Она забрала у нас всё. Совершенно всё. У нас остались только мы. И теперь она считает, что пришло время лишить нас последнего.
Лучше бы я снова попал в Азкабан.
Скрывая своё лицо от Алекто, я до боли в висках сжимаю веки и зубы. Нужно прекратить этот поток слёз, пока они не стекли с моего лица на неё и пока она ничего не заметила. От неё пахнет персиками и цветами, и её волосы стали ещё мягче, чем были до Азкабана. Путешествия и обилие свежего воздуха. Обилие свежих средиземноморских фруктов. Алекто начала цвести, как персиковое дерево, прежде чем болезнь загнала её в ящик безысходности и неотвратимости. Я так привык к запаху её духов, её масел, которые впитался уже во всю её одежду, впитался в каждый дом, где мы жили, в подушки, даже, кажется, в меня. Я так к нему привык. Наверно, я бы не понял, что остался один, до тех пор, пока в моих вещах жил бы этот запах.
Я крепко прижал её голову к себе, нежно поглаживая волосы, и незаметно для неё протёр рукой глаза и щёки, натягивая на кулак рукав. Алекто не должна видеть моих слёз. Я всегда был её каменной скалой, её силой, её защитой, её уверенностью. Ей нельзя слышать, как крепость трещит в основании, видеть, как всё расходится по швам. Не сейчас. Я должен быть сильным. Я должен верить. Я должен дать ей силу поверить самой. Я глубоко вдохнул и посмотрел на потолок, закатывая глаза и пытаясь закатить обратно уже новую порцию вытекающей влаги.
Я поцеловал её волосы, согнул свои колени, упираясь на стопы удобнее, и медленно начал подниматься, держа сестру на руках. Это было не так уж просто, потому что ноги затекли, и мне пришлось нехило напрячься, чтобы выдержать эту нагрузку. Чуть не простонал даже. Я уже очень, очень давно не поднимал её на руках, и, стоит признать, возраст не идёт мне на пользу.
К счастью, диван очень близко, и я уже через пару шагов могу снова опуститься на колени и освободить свои руки, бережно уложив сестру на подушки. Я сел рядом с ней на полу и зажал её ладошку в руках. Такие холодные пальцы. В нашем домике всегда было прохладно, прохлада шла от озера и от соседнего леса. Алекто сама выбрала это уединённое местечко, где никто и никогда не стал бы нас искать. Она так любила этот дом, она столько души вложила в него, обустраивая интерьер! Хозяйка с гордостью рассказывала, как приятна свежесть, не покидающая эти места, в июльские дни, когда весь Лиссабон, до которого всего пара десятка километров, потопает в пекле.
Вы англичане? Нет, мы шведы. Замечательно, никогда не была в Швеции. И не стоит, ваша страна намного красивее.
Однажды мы бы встретились с настоящими шведами и наша ложь была бы уличена. Нас учили немецкому, поэтому нас не составляет труда говорить с шведским акцентом и даже понимать шведский, но говорить на нём... это может прокатить только с теми, кто не знает шведского языка. И однажды это не прокатит. Но не с сеньорой Алмеидой. Не сейчас.
Не знаю, почему она так полюбила нас. Мы представились супругами, как делали последние года три, чтобы не вызывать подозрения: ведь Министерство ищет брата и сестру, а не супружескую пару. К тому же, наш уединённый отшельнический образ жизни вызывал подозрения среди местных, где-то попросту не верили в наши родственные отношени, как в Норвегии, к примеру, где-то, как в Эстонии, нас даже подозревали в инцесте, что было неприятно и что определённо привлекало к нам слишком много внимания. Лучше всего работал миф про медовый месяц: все проникались пониманием, умилением и предпочитали не трогать молодожёнов и предоставить их самим себе. Это нам и было нужно, чтобы все вокруг оставили нас в покое и напрашивались на чай. Сеньоре Алмеиде мы не говорили, когда поженились, мы вообще практически ничего не говорили. Мы только представились одной фамилией – не настоящей, разумеется, – и она сама уже приняла нас за мужа с женой. Это всегда меня удивляло, потому что мы с Алекто – близнецы. Подстричь её коротко, откормить, выщипать мне брови, убрать шрамы и сменить сломанный нос – и мы с ней будем похожи, как две капли воды. Почему этого никогда никто не замечал? Наверно, потому что мы «шведы».
Я подышал на ладошку Алекто в промежутке между тем, как растирал в своих руках. Надо бы накрыть её пледом и заварить ей травы, которые советовал колдомедик. Они ей немного помогали, хотя было очевидно, что только притупляют симптомы и только замедляют болезнь, а не лечат её. Но сейчас нам бы хватило даже этого. Время. Только время сейчас и имеет значение. Немного времени, пока я найду способ всё исправить. Я спасу тебя, Алекто. Я найду способ тебя спасти. Ведь иначе нельзя. Иначе и быть не может. Мы должны справиться. Мы должны быть сильными. Мы должны быть.
– Надо было брать нашего старого ворчуна с собой, – тихо сказал я, улыбаясь ей и прижимая её ладошку тыльной стороной к своей щеке. Мы уже привыкли сами заботиться друг о друге, но временами в нас просыпались Кэрроу, когда хотелось просто ничего не делать и доверить заботу друг о друге кому-нибудь, кто привык этим заниматься. Как наш эльф. Он был предан отцу и дому, и порой мне казалось, что он был предан дому куда больше, чем мне. Он бы сам не захотел отправиться в скитания с нами, бросив фамильный особняк. Должно быть, он рад, что мы исчезли и оставили его там одного, ухаживать за старыми стенами и подстригать живую изгородь в саду. Но было бы так здорово сейчас, если бы я мог вот так вот сидеть рядом с сестрой, а он бы принёс плед, он бы заварил травы, он бы принёс Алекто её чай. А я бы просто сидел рядом с ней, держа её за руку, улыбаясь ей и рассказывая о том, как спокоен сегодня океан и как тепло на набережной.
Мой взгляд падает на камин в другом конце комнаты, на котором стоит маленькое золотое яблочко. Оно всегда помогало нам избегать любые болезни и легко справляться с любыми недугами. Я не понимаю… не понимаю, почему оно не работает сейчас. Я вернул взгляд к Алекто, и не стал озвучивать свой вопрос: она прочла его в моих глазах. Она всегда всё читает в моих глазах. Кажется, так мы и перестали разговаривать.
Я медленно приподнялся и пересел к ней на диван, чтобы потянуться за пледом, который, сложенный, лежал у неё в ногах, и накрыть её. По всей длине. Подоткнуть по краям и погладить её плечи через плед.
Я люблю тебя, Алекто. Пожалуйста. Не оставляй меня одного.
Она всё понимает по моим глазам. И я всё понимаю по её глазам. Поэтому я резко встаю и иду на кухню, чтобы заварить ей её травы. И только там, пока закипает вода, я сжимаю свои волосы, сжимаю зубы, сжимаю веки и начинаю трястись от беззвучных рыданий. Я соскользнул на пол, прижимаясь спиной к шкафчикам и закинув голову.
Я так больше не могу.
Мои руки щиплет от слёз, но я не убираю их с лица, чтобы ни в коем случае не издать никакого звука и чтобы Алекто меня не услышала. Мне нужно вернуться в гостиную сильным и уверенным, мне нужно вернуть в гостиную надежду. Мне нужно вернуть надежду в себя.
Я так больше не могу. Сегодня я увидел в её глазах то, что боялся увидеть последние две недели. Что она боялась показать мне последние две недели. Я увидел белый флаг. Я увидел смирение. Алекто уже не верит. Алекто… КАКОГО ЧЁРТА ТЫ НЕ ВЕРИШЬ?! Ты должна бороться, ты должна хвататься за любую ворсинку, ты должна жить, ты… ты должна… ты не имеешь права оставлять меня одного!
Помню, как мы были детьми. Мы тогда были совсем другими. Мы так часто ссорились, так часто обижались друг на друга. Даже дрались иногда. Я постоянно ревновал её к её друзьям и подругам, мне постоянно казалось, что они ей дороже меня. Дурачки. Однажды мы забрели далеко от дома, и Алика чуть не провалилась под лёд, я еле успел удержать её, мы еле успели выбежать обратно на берег. Мы тогда договорились ничего не рассказывать родителям, иначе они больше никогда не разрешили бы нам играть на улице без присмотра домовика или кого-то из старших. Мы сидели на камне на берегу озера, переводя дух и растрачивая адреналин, и Алика спросила меня, что бы я сделал, если бы не смог её удержать. Я пожал плечами и сказал, что нырнул бы следом. Но ведь ты бы не смог выплыть, сказала она мне. А зачем мне выплывать, если я не смог удержать тебя?
Я вспоминаю тот разговор и думаю о том, как всё бессмысленно. Даже если бы я покончил с собой. Какой в этом смысл? Тебя бы это не вернуло. Буду я жить или нет. Тебя это вернёт. Ничто тебя не вернёт. Как ничто не вернёт Родерика. Я так надеюсь, что ты сдаёшься не из-за него. Что ты не желаешь уйти к нему. Ты должна жить, Алекто. Я не знаю, зачем, но ты должна. Ты должна жить.
Вода уже кипит, и я медленно поднимаюсь, чтобы умыться. Здесь, конечно же, нет зеркала, но я и так прекрасно знаю, как убого выгляжу. Я глубоко вздохнул, залив листья и цветки кипятком и накрыл блюдцем, прежде чем вслепую поправить волосы и, уперевшись обеими руками в края раковины, нагнуться над ней. Меня трясёт. Меня тошнит. Я плотно сжимаю губы, стараясь прекратить истерику и перестать плакать, и опускаю голову ниже, ударяя в лицо ладонями с ледяной водой. Нужно собраться. Нужно собраться. Нужно собраться ради неё. К счастью, я не забыл палочку в гостиной: примитивная магия позволяет мне вернуть прежний цвет лица и убрать красноту с глаз. Алекто ничего не увидит. Не должна. Я возвращаюсь в гостиную вместе с её лекарством, снова сажусь к ней на диван и помогаю ей подняться. Я осторожно уложил её на себя – она всё ещё очень слаба, и ей тяжело сидеть, – и поддерживаю её чашку, чтобы помочь ей сделать глоток.
Говори, что хочешь, Алекто. Но Орден мне за это заплатит. Он вернёт нам то, что забрал у нас. Ты выпьешь своё лекарство, погреешься, немного окрепнешь, придёшь в себя, и вечером мы трансгрессируем. Единственное, что меня останавливает, – это моё собственное состояние. Я слишком взволнован, слишком напряжён, слишком потерян и могу допустить ошибку. Как допустил, возвращаясь с набережной домой. Я не могу рисковать сестрой, а расстояние от Лиссабона до Лондона оставляет много возможностей расщепа. Может быть, воспользоваться маггловским самолётом? Порталами нам пользоваться нельзя: нас сразу засекут. Даже под оборотным зельем, боюсь, это будет слишком опасно. Но я решу этот вопрос, Алекто, это мой долг. Твой долг – набраться сил, чтобы стоять на ногах. И на этот раз я не спрашиваю тебя, не советуюсь с тобой. Я уже принял решение. И ты не сможешь меня переубедить.
– Пора домой.

Я начинаю понимать, что очень ослаб, и тошнота моя усиливается с каждой минутой из-за голода. Я не помню, когда я ел. Я и не могу есть. Не могу спать, не могу думать ни о чём, кроме того, что моя сестра погибает у меня на руках. И я не могу понять, искренне не могу понять, что я сделал такого в жизни, что она решила лишить меня последнего, что у меня было, что я люблю и чем я дорожу.
Когда Лика поднимается и бросает мне резкое, полное отчаяния «нет», я прихожу в смятение, потому что совершенно не имею представления, что делать дальше. Если я говорил, что в Исландии будет безопасно, а она отвечала мне, что не хочет на миром забытый остров и хочет в Германию, я соглашался. Когда я говорил, что город полон мракоборцев, и нам следует уходить как можно скорее, пока на нас не вышли, а она резко мотала головой и требовала дать бой и убить как можно больше этой мрази перед уходом, я соглашался. Когда я предлагал убить лесничего и занять его дом в густой чаще, а ей хотелось жить в городе, я снова соглашался. Когда я предлагал пообедать в испанском ресторане, а она спрашивала, почему бы не попробовать тайскую кухню, я снова делал так, как хотелось ей. Я всегда соглашался с любыми её возражениями, любыми капризами, любыми предложениями, если она настаивала на них. Я всегда и во всём уступал ей и был готов сделать всё так, как хочет она, потому что своего мнения у меня уже давно не осталось. Я не привык с ней спорить. Я вообще не могу вспомнить, чтобы после детских лет мне приходилось с ней спорить. Я просто всегда делал то, что мне говорила делать моя сестра. Но сейчас… я не знал, как это сделать.
Я смотрю на неё взглядом, полным непонимания и изумления, следя за тем, как она мученически поднимается с дивана, отстраняясь от меня и делая шаг к стене, чтобы опереться на неё и не упасть. Я чувствую себя настолько сбитым с толку, что даже не сразу соображаю, что мне тоже следует встать, подскочить к ней и поддержать её, помочь, чтобы она не упала. Ведь так слаба, как сегодня, она ещё не была никогда. Но я продолжаю сидеть на диване и лишь пронзительно смотреть в её намокающие глаза, пока её резкие, отрывистые слова отдаются глухим эхом у меня в сознании.
«О чём ты говоришь?!» – хочу воскликнуть я, но продлжаю молчать, потому что знаю сам, о чём. Я вижу по её глазам, по её плотно сжатым губам, по отчаянию на её лице, о чём она думает. Я чувствую по её голосу, что значит это её «нет». Но я не хочу этого понимать. Я не хочу верить в то, что она хочет сделать, и я не хочу верить в то, что она собирается мне сказать.
Я резко мотнул головой, как будто это могло выбить из неё жуткие мысли. Нет. Я даже думать об этом не хочу. Сегодня я не буду твоим покорным Микой, который делает всё так, как хочешь ты. Сегодня я буду делать так, как нужно. Даже если придётся идти против твоей воли.
– Ты не имеешь права так поступать, Лика! – я сам не понимаю, как повысил голос: должно быть, мне передалось её истеричное состояние, но только я вдруг начинаю чувствовать, как дрожит всё изнутри. Тошнота усиливается. Головокружение усиливается. Но как бы я ни ослаб, я не могу усидеть на месте, мне нужно двигаться, двигаться, бежать, что-то делать… я даже не понял, как вскочил с дивана, почти крикнув на сестру, как уже стою перед ней, с отчаянием впиваясь взглядом в её потухающие глаза и тщетно пытаясь найти в них хоть что-то отдалённо напоминающее надежду. Напрасно. Я вижу по её глазам на этот раз совершенно, что она сдалась. Она уже не хочет бороться. Она хочет уйти. Она хочет, чтобы и я перестал бороться. И теперь она даже не хочет скрыть это от меня.
Никогда!
Я делаю два крупных шага, или один, или три, неважно – я уже стою перед ней, с мольбой заглядывая её в глаза и крепко сжимая в напряжённых ладонях её плечи.
– Ты не можешь меня оставить. Ты не можешь сдаться. Если тебе уже на всё наплевать, сделай это для меня. Сделай! Один я не справлюсь. И если я говорю, что нам нужно домой, значит, нам нужно домой! – я начинаю волноваться всё сильнее, и мне приходится замолчать, чтобы восстановить дыхание и попытаться свыкнуться к ужасающей скачке сердца. Всё вокруг грохочет, я слышу шум своей крови в ушах, словно я приложил к ним ракушку. Я смотрю в глаза сестры, и мне становится не по себе. Мне страшно, потому что я не могу согласиться с тем, что она хочет. Мне страшно, потому что я боюсь, что мне не удастся её остановить, если она захочет уйти. Мне страшно, потому что я не знаю, что буду делать, если она озвучит худшие из моих подозрений, я не могу услышать этого от неё. Страшно, потому что я никогда с ней так не разговаривал, никогда не шантажировал собой, никогда ничего не требовал и никогда не возражал. Волнение сбивает мои мысли и не даёт сказать всё то, что я хотел сказать, поэтому я лишь крепко обнимаю Лику, прижимая её к себе. Её волосы повсюду, я чувствую, как мои руки путаются в них до локтя, сминая их вместе с платьем, но я только слышу биение своего сердца и прижимаю к своей груди сестру так крепко и бережно, как будто она не в силах самостоятельно стоять на ногах.
– Никто не заберёт тебя у меня, – тихо шепчу я и прижимаюсь щекой к её голове, выше виска, плотно зажмуривая глаза и притягивая Алекто к себе крепче, как будто её действительно могли вырвать из моих рук прямо сейчас и оставить одного, как будто она действительно собиралась уйти прямо сейчас, и только так я смог бы остановить её. Я так привык, что она всегда рядом, что я всегда могу защитить её, хотя в этом и не было надобности. Что она сможет защитить меня. Что никто и никогда не сможет причинить нам зла, если мы будем вместе. Говорят, любовь – это слабость, которой не преминут воспользоваться твои враги. Это было не про нас. Наша любовь была нашей силой, и с того момента, как мы остались одни, как мы поняли, что стали единым целым, никто не мог нас победить. Нико не мог причинить нам зла. Никто не мог встать между нами. Никто не мог забрать у меня моя сестру.
Не сможет и теперь.
Нет, Алекто. На этот раз я не могу сделать того, что ты хочешь.
Я немного успокоился и медленно выпустил её из объятий, скользнув руками по её плечам ниже, остановившись у локтей. Я смотрю в её глаза и делаю глубокий вдох: нужно быть сильным и уверенным, нужно показать её, что я не сдаюсь не из инстинктов и страха потерять её, я не сдаюсь, потому что верю, что не всё ещё кончено.
– Всё началось дома, дома и закончится.
Наконец, я нахожу в себе силы собрать в своём голосе спокойствие и былой деловой тон, с которым я всегда оповещал сестру о своих намерениях и планах, вот только раньше меня интересовало её мнение, а сейчас я его даже слышать не хочу. Я не говорю ей, о чём думаю, я боюсь сказать об этом даже себе. Я боюсь задуматься, что именно началось дома, но я уверен, что сумею найти ответы, когда окажусь там. Пусть она понимает это так, как ей самой хочется. Она ведь скучает по дому. Она скучает по нему не меньше, чем я, скучает по нашим садам, по холодным каменным стенам, по своей комнате с высокой кроватью и толстым матрасом, по мраморной ванне, по огромному камину в гостиной, где так приятно было сидеть в мягкий глубоких креслах зимой, а летом в хорошую погоду выходить на террасу с бокалом холодного вина, которое эльф только извлёк из погреба. Даже если она хочет сдаться, она бы хотела сдаться дома. Там, где последний раз вдыхали воздух наши родители, наши бабушка с дедушкой. Её сын. Что может быть ужаснее смерти на чужой земле, вдали от корней и дома?
Смерть. Я похолодел, когда впервые пустил это слово в свои мысли и испуганно погнал его прочь. Нет, никто больше не умрёт в этом доме. Не сейчас. Мне только надо как следует обдумать то, что мне говорили колдомедики и вспомнить все случаи, когда на Алекто могли наложить проклятье. Я перебираю в голове десятки и сотни вариантов, вспоминаю даже Терри Бута, с гневом задаваясь вопросом, уж не его ли вина в том, что тяжёлый недуг подрывает силы моей сестры. Нет, он бы не посмел. Но кто мог осмелиться на такую жестокость? Кто мог бы рискнуть проклясть Алекто и обречь на медленную смерть, пока жив тот, кто сотрёт мир в порошок в отмщении за неё?
Не имеет значения. Едва мы окажемся в Лондоне, я буду потрошить их по одному. Я буду пытать каждого аврора, отрезая уши, нос и веки его родных прямо на его глазах, пока он не расскажет мне, что знает о том, какое заклинание наложено на мою сестру и кем. Я убью десятки, я убью сотни, но я откопаю ту беспринципную тварь, которая это сделала, и заставлю снять порчу. Не всё потеряно. Всегда можно найти выход, мне только нужно чуть больше времени, чтобы всё успеть.
А что если проклята не она, а я?
Эта мысль сразила меня как громом и заставила выпустить руки Алекто и сделать шаг назад, ужаснувшись. Да, совершенно точно, проклятье было связано со мной. Если бы кто-то хотел наказать Алекто, у неё бы отняли меня. Но никто бы не посмел убивать её, потому что знал бы, что я достану его из самой преисподней, чтобы своими руками, даже не прибегнув к магии, содрать кожу живьём, а затем срезать, кусок за куском, тонкие полоски плоти, не толще бекона, и сразу же прижигать свежие раны раскалённым чугуном, чтобы эта тварь не умерла от потери крови раньше времени и мучилась так долго, как долго я сам буду жить. Но если кто-то решил объявить войну мне, то моя месть его пугать не станет. Я силился вспомнить, кто мог обладать такой магией шесть лет назад, но всё сводилось лишь к школе и аврорату. Слишком много людей желало мне зла, но были ли среди них достаточно смелые люди? Шесть лет. Проклятье ждало своего часа шесть лет. Почему так долго? Быть может, это не проклятье?
Я слышу шелест у окна и машинально отворачиваюсь к нему, чтобы убедиться, что мягкий шум доносится лишь от игры ветра в листве деревьев недалеко от дома, но когда я небрежно перевожу взгляд к стене, я замечаю зеркало. Что-то кольнуло меня, и я внимательно вернул к нему взгляд, смотря на отражение себя и сестры. Нет, я смотрел не на нас, я смотрел на отражающую стеклянную поверхность и видел только её. Зеркало.
– Каким же идиотом я был… – едва слышно выдыхаю я, скользя взглядом по деревянной раме. Я вдруг вспомнил тот день, когда дал Малфою клятву. Это не было непреложным обетом, поэтому я не придал никакого значения его требованию скрепить нашу сделку небольшим ритуалом. Что может случиться, думал я. Я ничего не знал о том ритуале и думал, по глупости, что его задача – исключительно церемониальная. Ведь мы не могли заключить договор на бумаге, а одного слова было бы не достаточно. Но теперь я начинаю догадываться, что причина наших бед может быть именно в этом зеркале. Я не закончил дело, хотя обещал, я совершенно забыл о рунах, забыл о зеркале, забыл обо всём, когда мы бежали из Англии. Я возвращаю растерянный взгляд к глазам сестры, и всё изнутри съеживается от раскаяния. Я чувствую себя таким слабым и беспомощным, когда ужасные подозрения начинают зарождаться в моём воспалённом сознании и когда я начинаю понимать, что сам виновен в болезни своей сестры. – Дай мне ещё один шанс, – тихо произношу я, с мольбой смотря в её глаза и снова делая шаги ей навстречу, чтобы снова взять её за плечи и помочь удержаться на ногах. Я был спокойнее, когда касался её: сразу чувствовал нас защищённее, словно Алекто могла исчезнуть в любоую секунду, а я бы этого не позволил, если бы держал её в своих руках. Мне становится ужасно холодно, но я хочу схватиться за эту жалкую спасительную нить, как за свою последнюю надежду. Следует сначала почитать побольше об этом ритуале договора и узнать, может ли он оставлять такие пагубные последствия. И если да, мы немедленно возвращаемся в Лондон, я нахожу зеркало, нахожу руны, нахожу Малфоя и кладу всему этому кошмару конец. И мы снова будем счастливы и свободны. Вместе.