[html]<iframe frameborder="0" allow="clipboard-write" style="border:none;width:100%;height:450px;" width="100%" height="450" src="https://music.yandex.ru/iframe/playlist/vladys1000/1052">Слушайте <a href='https://music.yandex.ru/users/vladys1000/playlists/1052'>The Master</a> — <a href='https://music.yandex.ru/users/vladys1000'>Влад В.</a> на Яндекс Музыке</iframe>[/html]

Однажды его жизнь закончится, и начнётся её жизнь.
Пытаться изменить это — что-то на языке Доктора, который меняет то, в чём нет смысла, и ломает вселенную бесцельно, просто так, ради мимолетных желаний и наставнического "смотри, обезьянка, как сложны законы бытия", хотя сам не сдал и половины экзаменов по тем дисциплинам, в которых хочет выглядеть сведущим. Это жизнь хаотично движущегося кварка, который потерял свою пару в глубине черной дыры и вынужден бежать во вселенной прочь, прочь, никогда не находя пристанище.
Мастер не пытается отменить неизбежность перехода из одного агрегатного состояния в другое, но искренне беспокоится за своё будущее и ждёт, пока оно станет достойным того, чтобы наступить (ему на горло).

Он говорит:
— Сомневаюсь, — растягивая ноты своего голоса и рисуясь этим покровительственным тоном, вворачивающимся в чужие уши. Но не сопротивляется навязанному контакту, наоборот, плавно раскрывает свой разум навстречу, и тут же жадным спрутом протягивает щупальца внимания дальше, дальше по тонким нитям почти-своих чувств. Собирает по крупицам чужой растерянный взгляд и собственную самоуверенность, почти такую же, какую ощущает сам. Этого мало, он идёт дальше, куда-то в квантовый холод и вспышки злости, угасающие со временем, бьющиеся о невидимую границу. Однажды все звёзды погаснут и застынут. Однажды дверь откроется, а за ней уже не будет ничего, что его(её) взволнует по-настоящему, однажды мир перевернётся и Доктор окажется не худшим тюремщиком во вселенной со своей вездесущей благотворительностью.
Мастер невидимо хмыкает, добравшись по тягучему пульсу двух сердец до невозможной мысли: какой он всё-таки странный, и всегда надеется на лучшее, даже во мне.
[Что за чушь, во мне нет ничего лучшего], — думает деформированный сотнями бесконечных войн таймлорд, преодолевая ощутимое в этой области сопротивление. Сюда его явно не собирались пускать, а потому выдворяют из головы с болью и вспышками звездной радиации, буквально выбрасывают, захлопывая разум. Боль в висках заставляет их обоих едва не взвыть.

Первое, что Мастер говорит, вынырнув и отдышавшись, выдаёт лёгкую, но всё же ошарашенность увиденным:
— Я не помню, когда у него день рождения, — теперь эти слова звучат смешно, потому что вот сейчас, после этой связи с будущим, он помнит. И вряд ли уже забудет. У Мастера на губах фантомное прикосновение холодного, бесчувственно дружеского в своём горячечном озарении Доктора, и это ощущение хочется сплюнуть, как какую-то грязь, но он лишь слизывает его языком и морщится, раскатывая по нёбу несуществующий вкус несуществующего поцелуя.
Взгляд его женской версии многозначительно зол, таймлорд в ответ на него разводит руками и кривляется, не зная, что ещё можно сказать после всеобъемлющего экскурса по грядущему, пугающе обнажающего смысл противостояния, в котором нельзя уступить ни на секунду, потому что одна уступка превратится со временем в полную капитуляцию:
— Я не удержался, — и добавляет, скривив губы, — А ты ослабила бдительность... — он подмигивает в обнажившей клыки паузе, намекая на ещё одну деталь из подсмотренного в чужом мозгу, — Снова. Очень глупо.
Всё равно, что отчитывать вредную старшую сестру; вот-вот можно ожидать ответной оплеухи.
На мгновение в висок ударяет приятная мысль — вот прямо сейчас задушить её, слишком слабую после долгих душеспасительных бесед с Доктором, избавить себя от себя самым парадоксальным образом и попытаться регенерировать во что-то иное. Но это уже невозможно, точка Лагранжа уже пройдена, и бросать в огонь событий новую переменную чревато такими последствиями, которые нет желания потом расхлебывать.
Он не разменивается на новые витки спора о том, с чем или кем лучше путешествовать, лишь грациозно покачивает тростью, осматривая её. Всё-таки удобная и, главное, красивая. Можно запихнуть внутрь целый набор устройств.
— О, прости, дорогая, — он тщательно выговаривает слова, почти что пережевывая, перетирая их зубами в саркастическую труху, — Судя по нашему будущему, мы сможем исправить эту печальную ситуацию.

Он не питает иллюзий насчет бессмысленности каждой отдельной человеческой жизни, без него и Люси Саксон была бы бесполезна в контексте объективной реальности. Повелители времени придают смысл происходящему, пока они спят — мир не существует, и расцветает вновь в своей убийственной красоте, когда они просыпаются. Может быть, вокруг Доктора с такой невероятной силой вращается вселенная только из-за его бессонницы.
— Читаешь мысли, — Мастер приторно улыбается, размешивая в сознании пожилого человечка мысли и приказы в нужном порядке, чтобы тот состроил для газетчиков и знакомых достаточно правдоподобную легенду о стольких исчезновениях за день, — Этому тихому уголку Англии нужна своя мрачная история, иначе все совсем увязнут в болоте житейских склок.
Почти так же, как едва не увязли они.