Он не помнит момент осознания себя, как чего-то конкретного и, более того, наделённого собственной волей. Так, наверное, не помнят дети своей первой осознанной мысли или слова, которое не было бы простым повторением сказанного взрослыми, а попыткой пояснить что-либо. Так или иначе, он знал своё имя к этому моменту, и это было чуть ли не единственное, что он знал. Сейчас, значительно удлинив и укрепив свой код, Полоз уже неплохо ориентируется в устройстве Медной Горы. Всегда лучше начинать сначала, поэтому он так и делает.

Визуальный облик копируется из памяти одного из носителей как раз перед местным рассветом. Он выскальзывает из микропространства в основной мир, протискиваясь в игольное ушко между возбужденными и спокойными нейронами, из [бездны] в наполненный информацией мир, внутрь Горы.

Её сердце обозначает утро, со звоном проносясь по [почти настоящему] небосводу и меняя его цветовое решение на нежный градиент. Полоз не видит оттенков, только штрихи кода и вспышки волн, меняющие порядок на рассветный, потому что смотрит изнутри, насквозь. Это удобно, если нужно преодолеть расстояние или найти конкретный байт интересующей информации, но совершенно не помогает понять картину в целом. Подключённые сознания в этой населенной данными темноте смотрятся переливчатыми вспышками, и это единственное, что имеет какую-то реальную форму и размер. Все они греются в лучах искусственного света, средоточие которого в сердце Горы напоминает термоядерное солнце. Если взглянуть в противоположную сторону, далеко, на горизонте можно увидеть поглощающую свет границу, отделяющую упорядоченный мир от [бездны].

— Что будешь? — спрашивает медянка, поправляя бейджик с человекоориентированным именем. Полоз, дезориентированный резкой сменой фокуса внимания, улыбается одними губами, находя в себе силы сменить фильтр восприятия и видеть именно то, на что программный код предлагает посмотреть.
— Софья, — читая с бейджа, произносит он на пробу, подпирая кулаком подбородок. Змейка послушно моргает, подмигивает ему и улыбается в ответ. На ней форма заведения, футболка с названием кафе и короткая юбочка. Её настоящее тело — змеевидная масса кода, растянувшаяся между строчками и уходящая глубоко в корни горы. Он мог бы сейчас отключить этот симпатичный внешний вид, но медянка не виновата в том, что следует своей сути. Она никогда не была живой.
— Так что тебе принести, красавчик? — наматывает на палец длинную рыжую прядку, явно не замечая в нём отсутствия реального тела, хотя он не особо скрывается, — Как тебя зовут?
— Фильтр-кофе, — сдаётся Полоз, раздумывая, сможет ли почувствовать вкус, — с вашим фирменным завтраком.
Имя он не называет, потому что его нет, брать чужое не хочется, а назваться собственным — опасно для того, кого не должно существовать. Медянка подмигивает ещё раз и уходит к следующему столику.

Когда-то люди верили, что для того, чтобы закрепить своё существование в загробном мире, нужно съесть какую-то местную пищу, даже зернышка граната достаточно. Завтрак в Аду источает приятно ароматный пар и вместе с этим состоит из освежающих аналитический центр того, что составляет так называемую [душу], данных. Полозу, действительно, становится лучше, когда он ест, ощущая себя при этом странно, и не понимая, по какой причине — потому что смысл и форма причудливо не соответствуют друг другу или потому что ещё не привык следовать условностям, обыденным для всех вокруг. Те, кто здесь находятся, вряд ли помнят, что есть что-то за границей Медной Горы.