Субботний вечер — яркий, громкий, бессмысленный и очень живой. Шелковая полупрозрачная рубашка блестит в свете стробоскопов, неуловимо меняя оттенки, расшитый сюртук обнимает за талию намного нежнее, чем Антон с блаженной улыбкой зарывается в копну темных волос. Возле них кружит еще не один десяток привлекательных юношей и девушек с заковыристыми именами, пока Анненский покрывает его шею невесомыми поцелуями. — А тебя папа с мамой под домашний арест не посадят? — Мутный от желания взгляд скользит по светлой коже, и Антон целует родинки на его плече. В ответ Рома только смеется, притягивая его голову еще ближе к себе. Поистине волшебное сочетание запаха в россыпи золотистых блесток на теле и белого порошка, незаметно подсыпанного в бокал Анненского, создают атмосферу, в которой реальность и фантазия переплетаются. Рома забывает обо всем, словно птичка, попавшая в капкан.

Попал в капкан, пока танцевал канкан. Одно уже выяснили: этой ночью им не будет скучно. Рома отпивает виски, без стеснения они указывают пальцами в мелькавших везде работников и работниц, переглядываются и пытаются выбрать, чем окажется ночь. У Карабаса были куклы на любой вкус, и вся эта круговерть привлекательных тел, блестящих костюмов и абсолютной раскрепощённости только заводила еще сильнее, но вместе с тем было ощущение, что эта ночь не пойдет ни по какому стандартному плану. Отвлекаясь от выбора, Рома пьяным взглядом снова зависает на Антоне, словно на путеводной звезде в темноте ночи.

В определённый момент ситуация резко меняется. Антон жестом даёт понять охранникам, что всё в порядке. Одновременно он хватает Рому за руку и быстро ведёт его в сторону приватных помещений. Как только за ними захлопывается дверь и шум пропадает за ватной пеленой, не контролируя силы, он грубо толкает Анненского в стену, продолжая держать за запястья. — Мне больно, остановись! — Слова не производят никакого эффекта. Он снова сжимает запястье Ромы, наклоняется к его уху и, обдавая горячим дыханием, напоминает о своих «правилах». Его тон обманчиво мягок, но не допускает возражений, и Анненский ощущает скрытую в нём опасность.

на следующий день.
Рассвет несмело заглядывает в комнату через пыльное стекло, ползет по ковру, взбирается на кровать, прикасается к руке, сжимающей простыни. За миг до пробуждения он чувствует, что что-то не так: слишком мягкая перина и свет, слепящий через просвет штор.
Одеяло, которое было резко сброшено с кровати, оставляет тело в непривычном холоде. На красивом лице Мальвины застывает ужас. Ужас просачивается в комнату и, подобно вязкой субстанции, обволакивает всё вокруг чёрными щупальцами. Рома открывает свои глаза слишком быстро, чтобы почувствовать, насколько это сложно сделать. Из груди вырывается протяжный стон, и он спешит занять сидячее положение. Сонно натягивает халат, совершенно не понимая, в чём причина её беспокойства. — Ты чего, Марин? Он медленно проводит рукой по своим волосам и старается поймать ее взгляд. Она отвечает ему взглядом, полным равнодушия, и продолжает хранить молчание, словно ей запретили разговаривать. — С тобой всё хорошо? — В своей обычной мягкой манере продолжает спрашивать Анненский и делает шаг навстречу. — Он тебя ждет. — Кто? Дверь открывается, тут же пропуская в комнату несколько крупных ребят, которые заламывают Роме руки за спину. — Подождите, что происходит? Пираньи зубы страха впиваются в шею, прокусывая артерию и сухожилия.
Когда пришли с обвинением, Рома не сразу понимает, о чём они говорят; он чувствует обжигающее, жалящее удивление, когда догадывается и больше осознает, что некуда бежать. Знакомый мир внезапно разрушается, и все мечты, которые были так для него важны, рассыпаются на множество мелких осколков. Понимает, что эти осколки уже не собрать. Кровь продолжает течь по венам, сердце бьётся ровно, а кожа реагирует на изменения температуры: от холода она покрывается мурашками, и тело невольно сжимается в поисках тепла. Вышколенный приличиями голосок помощницы Карабаса доносится до его слуха как сквозь решетчатую призму зеркальной грани, что переступил вместе с ним порог этого места, что ждал за дверью, неизбежной и долгожданной. У его «владельца» был привкус тлена во рту и запах застоявшейся плесени на отголосках сознания, погребенного под аккомпанемент слабо доносящейся со створок реальности музыки. Ярче всего было слышно ночью, но не ту музыку, в перекрестии интриг и месива тел. Нет, эта музыка простиралась дальше, за те двери, в замочную скважину которых Анненский до сегодняшнего дня боялся подглядеть. — Роман, подойди сюда, — неожиданная просьба настораживает. Он напрягается, готовый сделать шаг вперёд, но не успевает. Те, кто его привели сюда, толкают в спину, и Рома падает на колени, сдирая ладони о шероховатую поверхность пола. — Я недоволен тобой, ты нарушил мои правила и подверг опасности всё моё дело. — Подождите, не понимаю, какие правила я нарушил? — спрашивает Рома, чувствуя, как к горлу подступают обжигающие слёзы. Он тянется к ногам Карабаса, умоляюще глядя на него, и цепляется пальцами за его руки. — Ты знаешь правила, за неповиновение — смерть. Уберите его отсюда и передайте Карло, что он может делать с ним всё, что хочет.
Его хватают за волосы и тянут к выходу, словно тряпичную куклу. Рома безропотно подчиняется, забыв о чувстве собственного достоинства. В уголках его глаз появляются первые слёзы. — Зачем вы это делаете? Рука на его шее тверда, как камень. Она задушит его через минуту, если не ослабить хватку. Но Карабасу уже всё равно, у него таких кукол много, бери любую. Рома хватается за предплечье держащего его парня и оттягивает на смешные миллиметры от собственной шеи. Воздуху достаточно и такого микроскопического расстояния, чтобы ворваться в легкие и наполнить их доверху. — Прошу, не надо! — Умоляет он, но его мольбы для окружающих как капля в море.

Отредактировано Pierrot (2024-10-06 00:03:50)

Сердце, словно морзянка, повторяет одно и то же: «за что?». Снова и снова, сменяя удар тишиной. На долю секунды, мгновение, и новый удар разрывает образовавшуюся пустоту, врываясь в полотно спокойствия хаосом. Он оказался в ловушке. Ни за что. Прутья собственной золотой клетки сжимают воздух, такой густой и влажный, морозный. Этого не может быть. Не может. Обида разрывает Ромино сердце, заставляя его биться сильнее, всё громче и громче, продолжая выстукивать ту самую одну-единственную фразу: «за что?» Ему больно от этих звуков и совсем некуда спрятаться. Несколько лет назад всё было иначе. Мир казался Анненскому калейдоскопом, который менялся при каждом прикосновении, наполняясь красками счастья. У него были планы и мечты, он не знал страха. Но всё это прошло и больше не болит. После переезда Рома оказался на самом дне своей безумной свободы, у самого края, на тонкой грани между добром и злом. Не оглядываясь на всё добро, что было позади, он сделал шаг вперёд, в неизвестность. Что означают эти слова? Сбиться с пути, который выбрал кто-то более мудрый? Намеренно свернуть с дороги, зная, что ждёт впереди? Заблудиться во мнениях разных людей и идти наугад, закрыв глаза от страха? Для Ромы это был осознанный выбор. И сейчас это конец истории. Он, видимо, выбрал не тот путь и сполна заплатит за свою свободу.

Высокий парень в кожаной куртке подходит настолько близко, что Анненский невольно задерживает дыхание, боясь упустить что-нибудь важное. Но тот почти ничего не говорит, только слегка пинает и заставляет медленно подняться с земли. Рома не сразу решается сделать шаг к микроавтобусу, туда, где ему издевательски указывают место. Страх не укрывает, он резко нападает, заставляя на ватных ногах двигать дальше. От холода он кутается в тонкий халат и мнётся, переступая с ноги на ногу. Кто-то из ребят Карабаса бросает злые шутки перед тем, как уйти, что с его неприятностями не страшен должен быть холод. Молча глотает слёзы в ответ, больше ему ничего не остаётся. Зима в этом году кажется невыносимой, но виновата ли в этом только она?

— Варианты?  Разве я больше не вернусь к Карабасу? — Рома спрашивает это едва слышно, почти шёпотом, и его слова больше похожи на вздох, чем на звук. Он сидит, поджав под себя правую ногу, и до боли сжимает лодыжку ледяными пальцами. Ему надо попытаться сопротивляться — иначе смерть змеёй прокрадётся под одежду, обвивая тело, словно вторая кожа, и наступит момент, когда будет уже слишком поздно. Рома отчаянно цепляется за справедливость и надежду, веря, что в некоторых людях ещё осталось чувство сострадания, что сила слова способна не калечить и не убивать. — Что я сделал не так? Почему все молчат? Голос глухо звучит благодаря тому, что он чуть ли не рычит в свои колени. В его глазах читается мольба: «поверьте мне, помогите!». — Вчерашний вечер, я его не помню. Только... странный вкус у виски. — Вспышками в памяти мелькает, как Антон опрокидывает в себя стакан виски, морщится и резко передергивает шеей так, что позвонки хрустят. Вслед за первым — сразу наливает второй... Выжигающее чувство без имени отступает, а голову Анненского слегка ведёт. — Он просил подождать, хватал за руки. — Рома вспоминает, как мягко скользили пальцы по его шее вниз к плечу, приспуская рубашку. Антон требовал "смотреть", кивком головы указывая на зеркало, перед которым они так выгодно тогда замерли. Он играл тонко, умело отвлекая внимание. — Помню, как пытался уйти, но он запер дверь. — Фантасмагория безумия и боли. Именно сейчас, находясь в кузове тёмного микроавтобуса, Рома пытается в подробностях восстановить в памяти все те ужасные вещи, что делал с ним Антон. Не дёрнуться, не вздохнуть, никакого шанса на то, что от неизбежного как-то можно было спастись.

Стараясь не привлекать к себе внимания, Рома потирает замёрзшие пальцы и оглядывается по сторонам. В машине стоит жуткий запах дешёвой кожи и давно выдохшегося освежителя с ароматом ёлки. Между передними и задними сиденьями — перегородка с кучей наклеек о том, как уберечься от коронавируса. — Меня ведь быстро убьют, да? — Вопрос застревает между ребер острой костью, когда машина резко тормозит на светофоре. Неужели они так быстро приехали?  - Я боюсь боли. – Ни живой, ни мертвый, он жмется к двери и с мольбой в больших испуганных глазах, смотрит на ребят.

Отредактировано Pierrot (2024-10-07 17:33:45)

На золотом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной. Психика дает сбой, цепляется за детские стишки и заученные наизусть еще в школе страницы из Маяковского, что такое хорошо, что такое плохо.
Плакать он не может, давно уже не плачет, просто собирается что-то комом и катается от горла по пищеводу. Он шепчет «на златом крыльце» в голове снова и снова прокручивая строчки, отсчитывает фонари на выборгском шоссе. Какое значение сейчас имеет его имя? Рома, словно в вспышке света, замечает ослепительно красный сигнал светофора. Успевает уловить его периферийным зрением, прежде чем услышать резкий звук тормозов и недовольный голос напарника человека, тёплое дыхание которого вызывает мурашки на шее.

- Передарили? - Машина стремительно несется по заснеженному городу, оставляя позади Дворцовую площадь, где Анненский когда-то раскладывал свой мольберт и рисовал замерших в восхищении туристов, и обелиск у Московского вокзала, откуда начинался его путь в новую жизнь. Рома ёжиться. - Я не игрушка, чтобы меня дарить и получать в подарок, а как же мои чувства, желания? - Смех его конвоира доброкачественный. Зарождается поначалу где-то в груди, зреет стремительно, чтобы затем вырваться и прогреметь, отражаясь переливчатым эхом от стен кузова. - Ты ошибаешься.

Через несколько минут они подъезжают к серому, невзрачному зданию. В молочного цвета салоне три связанных между собой брелка на зеркале заднего вида стучат друг о друга цветными спинками, стоит двери закрыться. - Оденься, - Анненский ловит вещи, которые в него швыряет кудрявый парень. - Моё имя — Рома, - он напоминает чуть громче, когда из динамиков начинает играть самая известная песня Loqiemean. - Кто такой «папа»? Он задаёт вопрос, но ответа не ждёт. Замерзшие пальцы с трудом справляются с пуговицами рубашки, которая оказывается на два размера больше. Пьеро старается не обращать внимания на дискомфорт, он потирает руки, пытается согреть их, и второпях натягивает штаны. - Зачем он к нему пошёл? Этот вопрос не даёт покоя, но кудрявый снова не отвечает, и в машине повисает тишина, прерываемая надсадным дыханием Пьеро. Трудно было определить, сколько долгих вязких секунд прошло прежде, чем Рома находит в себе силы, выпрямляется и откидывается на спинку сиденья, запрокидывает голову и поднимает замутнённый взгляд, чтобы вернуться к рассматриванию салона. Датированная прошлой неделей газета на переднем сиденье прикрывает упаковку рассыпавшихся крекеров. Еле заметный запах «ёлочки» едва проклёвывается через удушливый табак — так пахнет в машинах, в которых курить считается таким же естественным, как использовать педали, и флакончик с эфирным маслом уже не помогает ничего исправить. С карточки водителя, прикреплённой к панели над магнитолой, широко и почти дружелюбно улыбается неприятной наружности мужик. «Папа» указано под карточкой на мятом листке сразу над номером для банковского перевода. Но схожесть водителя с тем, кто «папа», равна примерно схожести луны и солнца. Он, не-папа, разворачивается сразу половиной корпуса, и в тёмных глазах если не все кошмары питерской ночи, то та их часть, которая пророчит трещину в каждой кости. Уголки рта резко опускаются вниз, что делает черты лица угловатыми. Его крепкая рука сжимает руль до скрипа по-настоящему, и так же по-настоящему вторая рука тянется к бардачку, чтобы… Неожиданный удар по бамперу и три связанных между собой брелка снова стучат друг о друга цветными спинками, а затем, сорвавшись с крепления, разлетаются по машине. 

"Что там за шум?" Вопрос, что успевает зародиться в голове до того, как тяжёлая металлическая дверь открывается, пропустив дополнительный свет с улицы. До того, как Рома успевает прошептать неслышное «не надо», до того, как взгляд цвета черной шпинели цепляется за знакомые черты лица, дав повод для зарождения разъедающего внутренности хаоса эмоций.
— Не надо, — слова срываются с губ в быстрой неразборчивости. Страх стремительно расцветает глубоко внутри цветами настурции — оплетает, свинцом застревает в глотке, душит. Пьеро несколько раз рвано выдыхает и следует приказу вылезать из машины, что отзывается пульсирующей болью где-то в области висков. Ступая босыми ногами по грязному, перемешанному с гранитной крошкой снегу, он подпрыгивает на ходу в попытках согреться. Питерская зима с характером, с хрустящим снегом под ногами, с морозцем крепким, что терзает щёки и нос. Воздух оседает в лёгких солью, которую хотелось залить, смыть водой, а воды хоть и было вокруг много — вся она была такая же горько-солёная, даже у местной пресной был этот привкус. Он мог бы попытаться убежать прямо сейчас, но бежать тяжело, когда спасать  никто не собирается. Наоборот, кто-то даже привязывает к ногам тяжёлые камни. - Мое имя Рома, - Пьеро надрывно вздыхает и опускает плечи. Его глаза — безнадежно пустые и печальные, изнурённые, смотрят на Колю так горестно, почти обиженно. 

Отредактировано Pierrot (2024-10-13 03:22:03)

- Стрелять? - Он растерянно мотает головой. До костей пробирает мороз – всего на одно чрезвычайно долгое мгновение – но не оттого, что зимние сумерки вдруг приносят прохладу, а оттого, что видимая непринужденность момента оставляет неприятное ледяное прикосновение к грудной клетке. Рома делает неспешные шаги вперед и откашливается, для того чтобы прогнать сухость в горле. Он чувствует, как в душе зарождается надежда. Неужели есть люди, готовые прийти на помощь в трудную минуту? Что это, действительно сочувствие или?

- Подожди, куда мы идем? Длинные грубые пальцы на плече, словно рука спасения, как в стихах тезки Анненского, ощущаются неожиданно приятно. У Ромы были сотни, тысячи этих прикосновений, и ещё примерно столько же раз его руку тянули к губам, чтобы поцеловать — зачастую неприятно влажными губами, щекоча усами, — и руки сами эти были самыми разными, и грубыми, в рабочих мозолях, хотя такое реже, и сухими, и влажными от пота, и пахнущими сигаретами слишком терпко, и отдающими духами, и пролитым вином, и... Сейчас же он чувствует просто чужую теплую ладонь, тепло от которой словно переливается в него через это прикосновение. Коля не похож ни на одного из них, он ведёт себя иначе, как будто, пряча неуверенность.

- Наверное, можно сказать, что я гимнаст. Умею выполнять сложные элементы, вполне гибкий. -  Рома впервые за долгое время почти улыбается, немного мечтательно,  как умеет, и сдувает с глаз налипшую от снега чёлку. 
Пьеро плетётся за Колей. Серые, обветшалые стены погружают в воспоминания о девяностых годах двадцатого века Санкт-Петербурга. Он вспоминает описанные в библиотечных книгах улицы, которые видели аристократов и иностранцев, голод и кровь. В те времена узкие дворы наполнялись самыми разными людьми, словно все устали от правил и стремились их нарушить, используя любую возможность для самовыражения. - Знаешь, я даже пытался поступить в цирковое училище. Каждый день тренировался, изучал различные акробатические элементы, чтобы показать на вступительных экзаменах всё, на что был способен.

Настоящее и прошлое сжимается вокруг него, увлекая в новое, неизведанное будущее. Анненский понимает, что теперь его дорога с этими ребятами является единственной возможной. Кто они, кто такой Коля и этот хмурый кудрявый парень? Чем они занимаются? Этот мир, дверь в который Пьеро лишь приоткрыл у Карабаса, был ему плохо знаком. Однако правила, выученные назубок ценой боли и крови царили такие же. - Старался на экзаменах перед комиссией, но когда объявили результаты... - Рома тушуется, тревожным взглядом осматривается по сторонам и невольно вздрагивает от пляшущих в темноте теней. Он тщетно растирает начинающие краснеть ладони, чувствует, как немеют его пальцы. Если так пойдёт дальше, он рискует стать жертвой морозов.

- Бабушка научила играть на пианино. - Долгие коридоры не заканчиваются. Проходит совсем немного времени, но Анненскому начинает казаться, что они блуждают уже не часы, а целые дни, то поднимаются на этаж выше, то спускаются на три этажа вниз. - Она же научила меня рисовать. - Когда они через некоторое время выходят к единственной двери в конце коридора, Рома чувствует лёгкий укол беспокойства. Затем тяжело вздыхает, половица под ним издаёт неприятный стон, дублирующий внутреннее состояние как никогда. Пьеро смотрит на Колю, как ребёнок, увидевший впервые Деда Мороза, вот только ощущения тут совсем другие.
- Подожди, послушай, - окликает он в надежде, что тот действительно остановится и послушает его.

- Я пошёл в эскорт, потому что это самый быстрый способ заработать деньги. - Пьеро краснеет и смущается, а затем делает небольшую паузу. - В агентство Карабаса попал случайно. Меня убедили, что оно не похоже  на  дешёвый притон, и там точно  не попытаются наставить нож на печень. - Он думает, что это не то, о чём стоит говорить с малознакомым человеком.  Если кто-нибудь их услышит...  Анненский опускает взгляд и отходит в сторону. - Без конца люди оценивают меня по внешности и многого не знают. Я тот, мимо которого проходят девушки с желанием потрепать по щёчке и назвать своим плюшевым мишкой, а парни не упускают возможности задрать, потому что знают — расплаты не последует.

Отредактировано Pierrot (2024-11-03 21:20:10)

Рома робко косится на дверь, из-под которой пробивается тонкая оранжевая полоска света, разливающаяся от лампы накаливания.  - Бабушка болеет, но ты не думай, это не смертельно. Просто... хотел быть независимым от других, чтобы самому контролировать свою жизнь. - В потёмках коридора он смущённо потупляет взгляд, направив его в пол, и заливается краской, не смея поднять на Колю взгляд. - Неважно это теперь.

Закусив нижнюю обветренную губу, он замирает, напрягаясь, и от этого будто становится ещё меньше на фоне рослого Королева. Рому сковывает страх, грозящийся перерасти в ужас, который возникает у ребёнка, случайно в порыве научного интереса повредившего питомцу лапу. Это чувство надламывает, совсем легко, почти неощутимо. Анненский послушно кивает, слова о том, что он теперь один из них, повисают в воздухе и принимаются медленно вариться в осознании. Жар повышается с каждым новым словом, его лицо идёт рябью от ощущения хлёсткого, словно нанесённого из последних сил наотмашь удара. Только не снаружи, но изнутри, с гниющей изнанки. Осклизлая душевная рана отражается в дёрганом треморе, прошедшемся по тонким пальцам, и его сковывает ледяной хваткой — такая непоколебимо схватывает поперёк жил или же цепляется пальцами с обломанными ногтями за край чьей-то челюсти, чтобы отвернуть её в сторону до характерного хруста.

— У меня не получится, я не такой, как вы. - Существование в эскорте под опекой Карабаса его свободой выбора никогда не баловало, оттого сейчас Рома так цепляется за реальность, вторит его рыку дрожащим голосом. В Анненском минимум гнева, максимум отчаянья. Глаза Коли пронизывают насквозь, приколачивают к месту в ожидании неизбежного. Здесь остались они одни, он скалит зубы — Пьеро вздрагивает, когда отступает на шаг назад и спиной упирается в стену. Королев напоминает ему спустившегося с неба языческого бога, от него пахнет «мальборо», сожжёнными мостами над рекой и властью. - В лабораторию? - Анненский умолкает, не решаясь закончить предложение, на полувздохе переходит на испанский, молча кивает и робко улыбается. От болезненного тычка он морщится, но не дёргается, позволяя полностью помыкать собой. Вылепленный скаутами эскорта, Рома был закалённый лишь для того, чтобы служить, радовать и ублажать, а если нет, то его немедля отбрасывали в угол, как опостылевшую куклу. Именно поэтому теперь он здесь, и Анненский наивно полагает, что если будет послушнее, то все проблемы его развеются, как гонимые по набережной ветром опавшие осенние листья. И только сейчас, когда последние ошмётки сомнений сползают лоскутами заледеневшей кожи, когда его толкают в сторону открытой двери, не то желая поломать и выбросить, не то обогреть и спрятать, Рома, наконец, кристально понимает, что происходит. Он прикусывает язык, словно боясь сболтнуть лишнего, но вдруг снова открывает рот, рассудив, что, возможно, у него больше никогда не будет возможности поговорить с Колей вот так, один на один. «Спасибо». Это слово успевает сорваться с его искусанных влажных губ едва слышным шёпотом, как у перепуганных канареек внезапным звонким хлопком в ладоши, прежде чем они оказываются внутри душного помещения.

Комнатка выглядит как бедный сосед в застиранной рубахе, протёртых на коленях брюках, неудачник, которому не перепало ни одного медного рубля: скупое освещение, потрёпанный стол, искусственный фикус в углу на поставленных друг на друга коробках, просевший на две ножки шкаф, полки которого завалены разнообразными гаджетами и бумагой. — Привет, как у вас уютно! — с дружелюбной улыбкой Анненский протягивает руку Артемону, но вместо того, чтобы обменяться неловким рукопожатием, чуть не падает, успевая приземлиться на самый край дивана и обиженно бросает быстрый взгляд в сторону Арлекина.

В голове сотни вопросов, на которые Рома хочет получить ответы, но не решается спросить. — Вы расскажите, кто такой папа Карло? - Он робко прижимается губами к краю пузатой чашки и делает глоток, согревая замёрзшие ладони, шмыгает носом и продолжает осматриваться по сторонам. — А Карабас? - Затем ставит чашку обратно на стол и поднимается на ноги, поддёргивая вверх воротник кофты, пряча под тканью вспаханные старыми шрамами плечи и исписанные после той ночи разметавшимися по сторонам кровоподтёками ключицы. - Почему они решают, кому жить, кого пустить в... — вопрос сочится искренним волнением, — в расход?

Неловкую паузу Пьеро заполняет движением туловища из стороны в сторону с заносом рук, когда тянет себя за правое плечо левой ладонью, затем наоборот. Позвоночник у загривка громко хрустит, вставая на место. Затем он стаскивает через голову свитер, цепляется за ворот подбородком и долго барахтается в рукавах, пока, наконец, не избавляется от него. Переодеваться приходится прямо в комнате, в углу, под ворохом уместившейся на трёх крючках одежды. Пьеро приподнимается на пальцах ног и тянется всем собой вверх, до блаженного хруста, затем натягивает кем-то оставленную красную толстовку с капюшоном, а после накидывает куртку и зашнуровывает тёплые сапоги. — С делами? - Мысль спотыкается о такое, казалось бы, простое слово «домой». — Мне тоже предстоит с ними разбираться? - Совсем тихо уточняет Анненский, держась немного поодаль от дивана.

Отредактировано Pierrot (2024-11-07 13:04:26)

Рома молча рассматривает флешку в руках Коломбины, думая, что ответить. В конце концов, он не обязан что-либо говорить, его ведь не спрашивают? Ставят перед фактом, что будут смотреть что-то с ним связанное. Пьеро не обязан рассказывать чужим людям, которые не имеют ничего общего с ним, которые не имеют ничего общего с... с кем? С его работой? С его семьей? Какую часть его жизни хранит этот холодный и маленький кусочек металла в форме Бурдж-Халифы?

— Я ни разу не видел Карабаса, общались в основном через Марину. Может, у него были свои причины на это?  Она нас лучше понимала, чем кто-либо другой. Помогала, если клиент был агрессивен и.. — Он тушуется. Не от холода и не от отвращения, и даже не от того, как пристально вглядывается в него Арлекин. Анненский медлит несколько секунд и возвращается к дивану, понимая, что пока лучше выполнять просьбы, и с заметным дискомфортом опускается на продавленные подушки. Траектория его взгляда тянется кривой от Колиных запястий и примыкает небрежно к его собственным, и тогда в груди Ромы за долгий день впервые поднимается пыльным бисером ощущение защищенности. И это небольшое столкновение не похоже на разгром собственного душевного флота.

— Не очень хорошая идея. Давайте, в другой раз попробуем? — Нечеловеческое усилие рождает на лице улыбку. С толчком локтя в бок, который Коля, шутя, отправляет в его сторону, Пьеро ощущает, как начинает нарастать неловкость. Это было не то обычное дружеское подбадривание,  в нем читались пренебрежение и легкая издевка. Всё это слишком похоже на издевательство, на насмешку над его безысходным и оттого совершенно унизительным положением. Закрывая глаза, Пьеро прячет лицо в ладонях, не задерживая даже дыхания — пусть! — и позволяет тягучему чувству стыда заполнить себя, как пустой сосуд.

Когда Пьеро выдыхает,  на экране проявляется монохромное видео со всплывающей надписью «Анненский Роман». Его тело всё ещё помнит геометрически выверенные движения, ведь позади остались месяцы схожих «портфолио». Однако всё это не было танцем по-настоящему. Танец в Роминой жизни — это не формальная отписка для галочки в папках Карабаса. Для него танец был настоящим чувством, которое превращает накалившуюся до предела душевную боль в финальную яркую вспышку лживой, фальшивой эйфории. Уголки губ подрагивают в лёгкой улыбке, навевая непрошеные воспоминания о шумных танцевальных батлах с «друзьями», которые отзываются болезненным теплом в груди и тут же сгорают, обращаются в прах.  В комнате на мгновение воцаряется тишина, пока на экране медленно секунды приближаются к отметке 05:37.

Рому бросает в жар — то ли из-за куртки, то ли от стыда, и он с трудом выдыхает. Затем вскидывает голову и смотрит в грязное зеркало, прямо в глаза собственному отражению, такому же растерянному и откровенно напуганному. Прячет руки в карманы, сжимает их и прячет там же свои чувства. Пьеро отводит взгляд, утыкается им себе под ноги, едва шоркает мысом ботинка и пинает ножку стола. Помещение не плывёт из-под ног, пол не выгибается, оставляет на ботинке неприятную отметину, царапину на не идеально начищенной коже, что теперь будет напоминать об этом моменте, тонкая нитка, что привязывает его к реальности.

К фильму Пьеро возвращается в тот момент, когда его экранное, почти обнаженное «я» мелькало в камере  без толики стеснения и страха, без вызова, но с ласковым любопытством. Он был похож на греческого бога —  столь же сокрушительный в своей красоте и неподкупный в невинности. Анненский был как живое воплощение искусства, в котором сливались страсть и желание. Словно отражение внутреннего мира, его глаза излучали многообразие эмоций: от глубокой грусти, когда он наигрывал одной рукой мелодию на старом пианино, до безудержного веселья во время выполнения сальто и стойки на руках. Его взгляд пронизывал той невыразимой харизмой, что оставляла за собой симфонию тембров и оттенков.  Сколько фотографов мечтало сделать его своей моделью: поймать объективом камеры то неуловимое, что застывало на фрагменте,  вывернуть его наизнанку, вытащить всё самое сокровенное, откровенное и обличающее. Заставить его расцвести, стать ещё краше, снять цепи, сковывающие его магнетизм. Он бы мог стать их лучшим шедевром.

Фильм заканчивается. Нужно было что-то сказать, но Пьеро только смотрит своим пустым, ничего не выражающим взглядом и сильнее поджимает губы в молчании. — Это вроде портфолио. У всех, кто работает у Карабаса, есть такое. По ним клиенты выбирают, с кем пойти на вечер: в театр, в музей или куда-нибудь ещё. Эскорт, это не только секс, это… — Анненский пытается оправдаться, однако после фильма, где он почти полностью обнажился, для того, чтобы продемонстрировать свои таланты, слова кажутся неважными.

Отредактировано Pierrot (2024-11-18 03:17:23)

Рома отмеряет время по настенным часам.
Тик — минутная стрелка опускается вниз. Испарина покрывает всё тело, напитывая его влагой подобно мягкой губке. Там, где кожа соприкасается с одеждой, капли крупнее, и стоит чуть сдвинуться на край дивана, они тонкими щекочущими ручейками стекают вниз. Когда мышцы отпускает напряжение, оно всё ещё остаётся покалыванием на подушечках пальцев и пересохших губах. Едва уловимый привкус меди на кончике языка скупая обыденность, на которую Анненский не обращает никакого внимания.
Так — минутная стрелка поднимается вверх. Его дыхание, всё ещё неровное и сбитое от волнения, не поддаётся восстановлению. Пьеро приходится напрягаться сверх собственных возможностей ради каждого нового вздоха, словно лёгкие забыли, как это делать самостоятельно. Сердце, объявив забастовку, тоже не поддаётся контролю, и от его пронзительного стука кружится голова и закладывает уши.

Трусливый отголосок внутреннего "я" у виска шёпотом канючит: ещё не поздно попробовать бежать. Ещё не поздно схватить со стола ключи от машины и выскочить в парадную. Минут за пять он сможет добраться до микроавтобуса, затем до аэропорта доедет за часа полтора, а там ещё часов семнадцать сверху и привет Мехико. Бежать не поздно, к тому же он всегда мечтал посмотреть на базилику Пресвятой Девы Марии Гваделупской.

Дискомфорт нервным покалыванием расползается от солнечного сплетения по соцветиям рёбер, ныряет вглубь. Пьеро нервно проводит по волосам, скребет локти (красные полосы разъедают пятнами бледного цвета полотно). Он чувствует движение на том конце дивана, и первое подсознательное — отодвинуться. Касание плеча чужой руки выуживает Анненского дёрнуться, как от 33 подзатыльников, пропуская через себя тепловой удар. Второе подсознательное — коснуться.

Это всё минутные слабости, какой бежать, когда Коля, ну вот он, совсем близко сидит и сжимает Ромино плечо? Разве что вдвоём под ручку.

— Что? — Взгляд смазывается о проходящего мимо них Артемона. Когда Арлекин отвечает ему, и хорошо поставленный, с хрипотцой, будто бы рычащий, голос проникает сквозь пелену, Пьеро кажется, что неловкость отпускает, словно его то ли обдало ушатом ледяной воды, то ли бросило в нестерпимое адское пекло. Анненский открывает и закрывает рот, как выброшенная на берег рыбка. Чашка ударяется об столешницу рядом с его рукой  со звуком рухнувшего моста, а необходимость что-нибудь ответить резко бросает то в жар, то в холод. — Зеленый и, - Мир вокруг не был больше враждебным, но он все еще оставался кривым, не таким, к которому привык Рома за несколько лет у Карабаса. Само существование изнаночной стороны его мировоззрения ставило под вопрос понятие вменяемости, пусть Пьеро и сам был к нему теперь катастрофически близок. Соприкасаться с таким было как минимум тяжело, как максимум болезненно. И потому перемены воспринимались как спица, вогнанная в межреберье. — Найдется, пожалуйста, печенье к чаю?

Он тяжело вздыхает. Затем ещё раз. Если бы вздохи могли решать проблемы, то их у него стало бы меньше. Но, к сожалению, это не так. Когда Королев наливает горячий чай, Рома собирается с мыслями, слегка нервничая и теребя край своего свитера. — Коль, — он старается скрыть волнение в голосе, — можно тебя спросить?

В висках словно танцует безликое танго тумана запутанных мыслей. Шум в голове не стихает ни на миг, и легкая тошнота от отсутствия завтрака и курения подкатывает к горлу, но ее удушающая горечь привычна, а значит, ничего хуже произойти уже не может. Он бросает взгляды на Коломбину с Артемоном, стараясь скрыть смешанное чувство тревоги и любопытства, и продолжает: — Те, кто такие же, как я, от которых хотят избавиться, что с ними происходит? Куда вы их увозите?

Комок в горле — не тошнота. Это слезы. Глупые слезы. Жалости и обмана, предательства и потери, обреченности собственной пустоты, осознания ее до мельчайших секунд, тихая гавань вдруг зашлась шквалистым ветром, сметая шаткие эфиры на своем пути.

— Ты же никого не убиваешь, правда? - Срывается с губ на полувздохе единственно правильный вопрос.

Что с человеком может сделать другой человек?
Рома не мог спросить иначе, не мог выдать себя раньше времени, хотя горло жгли огнем совсем другие слова. Он крепче цепляется пальцами за чашку. Меньше чем за час сквозь него прошло уже слишком много эмоций. Все они не в счет дрожащему страху: страху показаться слабее, чем он есть на самом деле. Сердце замирает, вслушиваясь в интонацию единственного здесь друга. Нечеловеческая усталость накатывает волной. Пьеро прижимает чашку к себе, проговаривая еще раз свой вопрос шёпотом, словно это мантра, способная прекратить внутреннюю бурю.