Венди путается в мыслях, в образах, в обрывках любимых стихов и сказок; Венди с каждым днём уходит всё дальше на глубину, погружается в хаос, в первобытную пучину, где нет ни неба, ни земли, лишь чёрные воды и нарождающееся солнце, Питер, Питер Пэн — вечное солнце в наглом красивом лице, вот всё, что есть, ничего больше.

С каждым прожитым днём реальность всё плотнее спрессовывается вокруг него, а остальное теряет значение. Она общается с мальчишками — но почти не замечает их. (Она почти не помнит имён тех, кто пропал после того, как она пыталась сдружиться с ними поближе, хоть как-то забыться, отвлечься от Питера, создать другую точку притяжения в своей жизни. Всё забылось. Всё ушло. Здесь всё так легко забывалось).
(Даже мама.)

Венди болезненно всхлипывает, прижимается лбом к дереву. Она позволила этой ужасной, безнадёжной, убивающей её любви заставить её забыть даже о маме. Позволила всему, всему свестись к Питеру, и что же? Она всё так же ему не нужна. Он ненавидит её. Он ненавидит её, а она — его, и всё, что у неё есть — пожирающее её одиночество и тьма внутри.

Его ледяное, ненавидящее лицо, его слова возвращались и возвращались, Венди снова и снова оказывалась в том ужасном моменте — и тогда болезненные всхлипы превращались в тихие поскуливания. Хорошо хоть никто не слышит. Никто не видит, как она бредёт сквозь джунгли, ссутулившись и натыкаясь на деревья.

Венди жмурится, вспоминая собственный ответ. Уже произнося эти слова, она знала, что пожалеет о них, чувствовала, как окончательно рвёт нити между ними — но ведь эти нити существовали только у неё в голове, так? Нет и не было между ними ничего, совсем ничего хорошего; она ему даже не друг.
— Как я тебя ненавижу, — у неё сводило губы от боли и горя, уголки губ опустились, она вся как-то разом ослабела, почему-то вдруг начало болеть всё тело. — Я так тебя ненавижу, я ненавижу тебя больше всего на свете, я ненавижу это место, я вообще никогда больше не хочу возвращаться ни к каким разговорам с тобой, я не хочу больше с тобой разговаривать. Никогда.

У неё перехватило горло, и Венди замолчала, вдруг испугавшись, что не сможет больше вдохнуть и умрёт от удушья. Хотя бояться особо было нечего — у неё и так было чувство, что она умирает, что она потеряла всё.

И она ушла, смутно удивляясь тому, что всё ещё способна двигаться, идти, о чём-то думать, а перед её внутренним взором по-прежнему стоял Пэн — его наглое весёлое лицо, сияющее и притягательное, весь тот шлейф эмоций, что он приносил ей и который теперь был навсегда потерян — дикий прилив энергии, пьянящее счастье, ощущение сбывающегося чуда, невероятной важности момента... отчаянное желание причастности. Как будто она жила по-настоящему только рядом с ним.

Между тем над Неверлэндом сиял невероятный южный день, не жаркий и не холодный, не душный и не ветреный, день, до краёв налитый солнцем, густой зеленью и пронзительной синевой, что свидетельствовало об отличном настроении Пэна. Венди брела сквозь джунгли куда глаза глядят — ей просто надо было оказаться подальше от Питера и от лагеря, никого не видеть, ни с кем не разговаривать. Она чувствовала себя опустошённой, выпотрошенной, и искала место, где сможет пережить свою боль в одиночестве. Если честно, она надеялась вообще никогда не возвращаться ни в лагерь, ни в домик на дереве. Умом Венди понимала, что это — глупые мысли, наивные, как у пятилетнего малыша, разобиженного на нянину линейку, что всё равно в конечном итоге она поступит так, как прикажет Пэн — но, упрямо и горько подумала она, разве он пожелает вообще что-то ей приказывать? Она ведь ему никто, даже не друг, я ему не нужна — он сам так сказал...

Венди судорожно всхлипнула, ожесточённо тряхнула головой, пытаясь вырваться из круга горестных мыслей, преследующих её, как эринии Ореста, и ускорила шаги. Сквозь редеющие деревья — теперь это был уже оливковый подлесок — до неё донеслось огромное, солёное дыхание океана, синий-синий проблеск ширился, захватывая горизонт. Венди вышла на берег, невольно удивляясь тому, какой тихий здесь прибой, он не шумел, не ревел и не рокотал, а тихо и медленно шелестел по мелкому белому песку. На синей воде едва-едва покачивались островки дивной красоты соцветий. Чуть дальше к линии прибоя спускалась очаровательная рощица ажурных южных деревьев, похожая на изысканную резную безделушку.
Это место так и манило к себе, дышало гостеприимством и обещало покой, и Венди устремилась туда почти бездумно. Впрочем, даже если бы она успела задуматься, вряд ли это что-то бы изменило. Это место было точно создано для неё — уютный уголок в мире, созданном для жаждущих вызова мальчишек.
Венди медленно спустилась к воде, глубоко вдыхая свежий морской ветер; от него ей становилось немного легче, и девочка даже бледно улыбнулась, когда тёплая волна обволокла  её щиколотки и отхлынула назад, оставляя тающие хлопья пены. На щиколотке Венди был надет узкий браслет из стебля кустарника, усыпанного яркими, глянцевито блестящими ягодами (когда Венди вила его, частично руками, частично магией, она думала об индийских танцовщицах и «Тысяче и одной ночи», по которой они в школе ставили спектакль), и сейчас сквозь морскую воду ягоды особенно её понравились. Она бездумно улыбнулась, стёрла опять набежавшие слёзы, подобрала повыше и так очень короткое, всего лишь до колен платье, сделала ещё несколько шагов, а потом легла на воду и поплыла. Морская вода, тёплая, как молоко, обволокла её, облегчая разбитость и смывая слёзы, отгородила от всего мира...

— Милая, милая девочка, — певучий женский голос, звонкий и шепчущий, подрагивающий и нежный, прозвучал совсем рядом, как будто незнакомка стояла у Венди над ухом. Венди дёрнулась, ушла под воду, вынырнула, панически оглядываясь и отплёвываясь.
— Ты думаешь, если сейчас день, ты можешь плавать здесь совсем одна?
— Мы так долго тебя ждали.
Венди не стала даже пытаться вступить в переговоры. К сожалению, она очень хорошо понимала, кто с ней говорит, и думала только об одном — успеть доплыть/добежать/доползти до берега. Плавала она откровенно плохо и поэтому всегда держалась мелководья, там, где могла встать на ноги в случае чего; но даже так ей вряд ли хватит времени, чтобы спастись...
— Питер... — прошептала Венди, снова уходя под воду. Нежная женская рука скользнула по её плечу, пытаясь ухватить... — Мамочка...
Русалки. У этого хищного племени были свои отношения с обитателями Неверлэнда; с Питером у них были совсем особенные отношения, и Венди ненавидела эти их особенные отношения, ненавидела то, как Питеру нравится всё это — чувствовать себя каким-то раджой посреди гарема; всё это было унизительно и дико, дико злило Венди, она видеть не могла этих роскошных одалисок, ведущих себя так, будто обнажённая грудь — самая естественная вещь в мире.
Возможно, если бы не русалки, Венди так и не осмелилась бы придумывать себе платья — такие, как ей нравились. Длиной всего по колено. С коротким рукавом. Без корсета. Любых цветов...
Возможно, если бы не русалки, она не задыхалась бы так, чувствуя его равнодушие и холод.
Русалки отвечали ей взаимной неприязнью.
Венди это сильно пугало, в глубине души — льстило и заставляло на что-то надеяться (несмотря на глупость и унизительность таких мыслей). Она держалась подальше от океана по ночам и от Русалочьей Лагуны — в любое время суток, и была уверена, что этого достаточно...
Как оказалось, нет.
Венди панически оглянулась на берег, ища глазами людей. Уже сейчас она понимала, что не вырвется, если никто — Питер — не вмешается. Чистенький белый берег — прекрасный, как мечта, как сон белый берег — был пуст.
Скользкая рука обвилась вокруг её щиколотки, оттаскивая обратно, в океан. Венди отчаянно отбивалась, путаясь в платье, волосах и морских цветах; перед глазами мелькала зеленоватая кожа, жемчужные нити, увивающие скользкие тела, мелкие яркие рыбёшки, сопровождающие русалок, как акул, холодный блеск жёсткой острой чешуи.
— Питер! Питер!!! — пыталась кричать Венди, когда удавалось глотнуть воздуха.
Вблизи гладкие, мускулистые русалочьи хвосты и сами похожи на акул. Один мощный удар пришёлся Венди по ноге, ломая кость, и девочка, скорчившись от боли и медленно опускаясь на дно, начала захлёбываться на вопле, когда мышцы горла рефлекторно сжались, не давая ей вдыхать воду. Сознание начало гаснуть. На инстинктах Венди совершила ещё один последний, отчаянный бросок, глотнула воздуха, когда две длиннопалые перепончатые ладони сомкнулись на её шее, безжалостно передавливая, сминая гортань. Я умру. Я умираю.

Стремительные, обжигающе яркие мысли мелькали в голове. Мама не дождётся её. Мама, мамочка, прости меня, я так люблю тебя... Питер. Она уже не помнила об их сегодняшней ссоре. Мелькнула цепочка образов: вот она впервые ступила на остров и увидела Питера, и сразу, сразу он стал всем для неё. Вот они смеются, сидя у костра. Венди чувствует невероятную близость и взаимопонимание, ей кажется, что она — самый счастливый человек во всех мирах. Вот он летит с ней на руках после того происшествия на корабле...

Солнце меркло вокруг неё. Волосы плыли вверх, цепочка пузырьков уходила к свету, а она — она опускалась всё дальше на глубину, в первобытную пучину, где нет ни неба, ни земли, лишь чёрные воды. Грудь горела и разрывалась, голова... голова взрывалась болью.
Каким-то образом сквозь воду она слышала их голоса.
— Тише, тише, дитя.
«Питер...»
— Тише. Всё хорошо.
«Питер, пожалуйста...»
— Такая сладкая девочка...
«Питер, я люблю тебя...»

Когда агония прекратилась и девочка обмякла, русалка ослабила мёртвую хватку вокруг её горла, пропустила между верхних, не сросшихся фаланг пальцев её плавно покачивающиеся волосы.
— Жаль малышку, — в прохладном певучем голосе не звучало ни капли сожаления. — Если бы не он, можно было бы обратить её в русалку.
— Мне жаль, что её нельзя съесть, а то Пэн сразу всё поймёт. Столько прекрасного человеческого мяса.
— Его не волнует прошедший день, утекшая вода. Можно и съесть.
— Нельзя. Но русалку... ещё чего не хватало.
Старшая ещё раз пропустила светлые волосы Венди между пальцев, и в этом движении было какое-то сожаление, какая-то ласка.
— Милая девочка, — повторила русалка, запечатлевая поцелуй на вендиной холодеющей шее и отпуская её. — Не стоило вмешиваться во взрослые дела.
Мёртвое тело медленно всплыло на поверхность. Широко раскрытые светлые глаза отражали синее-синее небо, волосы и белое платье медленно колыхались на слабых, мягких волнах. Морские цветы опутывали девочку сетью, в волосах над ухом был воткнут русалочий гребень, украшенных жемчугами и кораллами.
Венди Дарлинг покинула Неверлэнд.