Пузырьки густой белой пены плывут по прозрачной глади и с легким радужным «хлоп» рассыпаются в водную пыль. Рома лежит в глубокой ванне на стальных ножках и курит пахитоску. Словно древнегреческий монстр, ванна вальяжно разместилась посреди пустующей уборной. В «театре кукол» Карабаса сейчас время обеденных разговоров и недолгого отдыха, там тепло, а ванна, больше напоминающая бассейн, окружена десятками позолоченных несгораемых свечей. Здесь свет исходит от двух встраиваемых потолочных спотов, с одной стороны у стены находится раковина и туалетный столик, другая стена была полностью занята огромными окнами в полный рост. Солнечные зайчики отплясывают свой причудливый танец на иссиня-черной плитке, и Анненский задумчиво наблюдает за их игрой. Затушив пахитоску в полной пепельнице, он дотягивается до стакана с виски, слегка встряхивает его, чтобы перемешать с подтаявшими кубиками льда, и делает глоток. Тепло приятно растекается по всему телу, контрастируя с прохладной водой ванны. Он закидывает локти на края ванной и, слегка запрокинув голову назад, глубоко вдыхает вкус ароматических масел. Смартфон оказывается в руках, а пальцы быстро прокручивают длинный список контактов. «Arlecchino (:» — > написать сообщение. Рома прокручивает в своей руке телефон и не понимает, зачем и почему так рьяно ожидает входящего. Когда все это началось? Спрашивает он себя, не в силах дать внятного ответа, задыхается от собственной всепоглощающей влюбленности. Анненский переводит взгляд с одной стены на другую, по кругу обводя полусонным взглядом каждый угол и впадинку, расчерчивает узоры на абсолютно однотонной плитке. Угол, еще один, с точностью архитектора, со сноровкой инженера-строителя, с педантичностью заядлого перфекциониста соединяет мыслимые и немыслимые линии, приводя к одному эпицентру где-то посреди потолка. Он прикрывает глаза и воображает, как выцеловывает дрожащие под прикосновениями вены щетинистой шеи, разбитые в кровь губы, отдающие приторным металлическим вкусом, растягивающиеся в шальной счастливой улыбке. О том, как смоляные кудри опускаются на чёрный шёлк, как дрожат ресницы под судорогами тягучих, мучительно-томительных спазмов, как чертит кончиками пальцев по скулам, острым настолько, что вот-вот порезы останутся. Анненский воображает, как выстанывает его имя, шепчет сентиментальное в губы, обжигающе рваным дыханием, плавится в сильных руках, не задумываясь даже, что Коля может позволить себе быть таким с кем-то ещё. С кем-то, кто не он. С кем-то, кто не Пьеро.

Рома шумно выдыхает и точно следом кашляет. Ванна понемногу начинает остывать, и Анненский решает, что пора заканчивать водные процедуры. Он поднимается, потягивается, давая разомлевшему телу прийти в тонус, пока остатки пушистой пены скользят вниз по бледной коже, и продолжает украдкой посматривать на смартфон. А если Королев сейчас с кем-то в эту минуту... работает. С кем? – Рома поджимает губы безотчетным движением, обозначающим «всё, хватит о нем думать».

Звонкая трель заставляет вздрогнуть от неожиданности. Имя контакта Пьеро даже не удосуживается посмотреть — каким-то шестым чувством он понимает, кто может звонить ему в такое время. Кто может звонить такому, как он, вообще. Знакомый голос отвечает кратко, просто несколькими словами. — Привет! Ты позвонил... где? В ответ получает лишь новую информацию: указание места, до которого не так долго ехать на такси. Рома собирается быстро, выключает свет, накидывает шерстяное пальто, кутается в шарф и срывается на бег. Наручные часы от фоссил, подарок от благодарной клиентки, отбивают громко каждую секунду, а Пьеро вылетает из парадной, разбавляя лениво тянущийся поток людей. Кто-то озадачено смотрит ему в спину, кто-то что-то недовольно кричит вслед, хотя толком услышаны не будут. Разве ему сейчас есть дело до этого? Он так успел соскучиться по Королеву.

У парка Пьеро пытается незаметно подкрасться к Арлекину, но тот заранее чувствует его приближение. — Какой? — Рома улыбается так, словно... Трудно сказать, на самом деле, словно что — не так хорошо они друг друга знают, чтобы Анненский мог назвать любимое блюдо Королева или любимый фильм, они о таком никогда и не говорили. Даже то короткое время, что удавалось остаться наедине, разговоры всегда стояли на втором плане. Они понимали друг друга действиями, короткими движениями и даже мимикой, напряженной линией плеч, мрачным взглядом исподлобья или требовательным тычком в бок. Улыбка у Пьеро широкая, он действительно рад, Коля пожимает руку, почти улыбается.  - Рот Фронт, мои любимые. - Он забрасывает конфету в рот и с интересом рассматривает обертку с нарисованным поверх блестящих красок клоуном на одноколесном велосипеде — тот катится, улыбается широко, держит воздушные шарики в одной руке.
Позже они выходят из маркета, а затем садятся в тонированный автомобиль. Рома занимает место на пассажирском и бросает еще один короткий взгляд на Колю. По сведенным к переносице бровям и гуляющим желвакам понимает, что тот слишком напряжен, и чувствует, что просто обязан что-то сказать. – Выглядишь взволнованным. - Анненский делает радио чуть громче, чтобы привлечь внимание. — Слушай, у меня не так много опыта, как у тебя в чем-то подобном, но я точно знаю, что конфеты для этого не покупают. Для кого они? Королев ловко выворачивает руль, и машина, описав изящную дугу, сворачивает на парковку возле многоэтажной клиники. — Понятно, — говорит он, прикрывая глаза, – вот, значит, что за сюрприз. - Ему кажется, что эта затея — сюрреализм и глупость, но все равно послушно дотягивается до черного свертка на заднем сиденье и, хлопнув дверцей машины, идет следом.

В Санкт-Петербурге даже весенние ночи не радуют хорошей погодой, и, несмотря на рубашку и пальто, тело покрывается мурашками. Семиэтажное здание кажется огромным спящим животным, чей покой лучше не нарушать. Пьеро останавливается почти одновременно с Королевым и переводит на него взгляд. Пару раз моргает, словно пытается осознать услышанное, хотя слова молниеносно достигают его сознания. — Думаешь, меня могли накачать? Ma per che cosa.

Пока лифт медленно поднимается, отсчитывая этажи, Рома мысленно выстраивает предстоящий разговор. Его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, а в душе зарождается предчувствие, которое постепенно охватывает его, заставляет сердце биться чаще и разгоняет кровь по венам. Он понимает своё место в команде и свою роль, поэтому, когда Дуремар закрывает дверь кабинета на несколько оборотов, Анненский спокойно садится в кресло возле окна и не пытается вмешиваться в диалог.  Рома крепче стискивает в руках чёрный свёрток, наблюдая за действиями Арлекина, пока неожиданный толчок в бок не заставляет Пьеро заговорить.

- Есть ещё кое-что, — ему даже неловко. Ведь Дуремар сразу понимает намёк, и он торопливо добавляет: — Существуют такие наркотики, которые могут подавлять волю и ненадолго вызывать помутнение сознания? Несколько месяцев назад моего знакомого пытались подставить и... - Уходите. - Мужчина прерывает Пьеро, не давая ему договорить. — Я ничего не знаю, — отвечает он. Рома поднимает руки и послушно отступает на пару шагов назад. Он поворачивает голову в сторону Королева и вопросительно приподнимает брови. Похоже, Хинштейну что-то действительно известно. Тем не менее делиться этой информацией с ними он не собирается.

Отредактировано Pierrot (2024-10-19 01:14:58)

Голос Коли, тихий и низкий, прокатывается по закрытому помещению и, будто бы отскочив от всех, кто попадается ему на пути, благополучно возвращается обратно, не потеряв своей силы. Этот голос, догадывается Пьеро, не один раз доводил до нервных колик первую половину неблаговидного Петербурга, а вторую — заставлял стоять на коленях и раскаиваться. Между тем для него он был словно музыка. Для Анненского в этом голосе чувствовались не ужас и опасность, а уверенность и надежность. Для Пьеро в нем — ум и сообразительность. И, куда важнее, для Ромы в Арлекиновом голосе слышна безграничная, непередаваемая простыми словами потребность к справедливости.

Рома делает несколько шагов назад и, закусив щеку изнутри, отворачивается. Он всегда старается держаться в стороне, оставляет Арлекину всю «грязную работу», даже тогда, когда привыкает к подобным методам «общения» с потенциальными сотрудниками Папы.

Кричащее напряжение трескучим костром разгорается и озаряет помещение, когда Пьеро тревожно переминается с пятки на носок. На пыльном подоконнике, рядом с засохшим фикусом в большом белом горшке, безмятежно раскачивается маятник с шестью шариками. Его блестящие металлические детали поблёскивают в лучах заходящего солнца и создают причудливые блики на стенах. Присев на обитый мягкой обивкой подлокотник кресла, Рома наблюдает за ним с нескрываемым интересом. Три металлических шарика, подвешенных к центру, плавно покачиваются из стороны в сторону. Анненский щурит глаза, поджимает губы, вытягивает их задумчивой «уточкой» и медленно наклоняет голову к плечу, разглядывая предмет интерьера со всех сторон. Шуршание медицинского халата Микаэля, и маятник начинает раскачиваться сильнее, словно пытается вырваться из своего плена. Но каждый раз, достигая крайней точки, он возвращается обратно, чтобы начать всё сначала. Маятник — как символ вечного движения, нескончаемой энергии и неустанной работы. Он напоминает о том, что даже в самых тёмных и мрачных уголках есть место свету и надежде.

Пьеро неторопливо переводит взгляд на потолок и с тем же нескрываемым интересом разглядывает лампы. Интересно, они достаточно крепкие, чтобы?.. Мысль так и остается незавершенной и, обиженная, быстро ускользает из головы, словно песок сквозь пальцы, а всё потому, что повисшую на несколько секунд тишину в кабинете разрезает хруст битого, раздавленного под Колиными ботинками, очков Хинштейна.

Рома делает глубокий вдох, поправляет чёлку, которая спадает ему на глаза, и встаёт со своего места. Ему хочется схватить Королева за руку, оттащить его от Микаэля и убедить уехать отсюда, но вместо этого он, как обычно, делает вид, что ничего не замечает, и направляется к шкафу со стеклянной дверцей. Медицинские бланки, назначения, шифры. Пьеро быстро пробегает их глазами, вытаскивает несколько медицинских карт, открывает на последних страницах, смотрит дату. Приёмы главного врача отмечены красным цветом. Рома делает выводы, что в основе назначений терапии лежат карты «пациентов» клиники Микаэля. Однако описания используемых терапий и лекарств кажутся слишком суровыми, они больше похожи на методы, которые могли бы привести к летальному исходу, а не вылечить. В воображении старик Хинштейн предстаёт в образе доктора Кребсбаха, проводящим эксперименты в немецком концлагере. Анненский хмурится, листая страницы, кидает карту в общую кучу, персонал клиники был большим поклонником метадона — это была терапия с летальным исходом, когда выживают сильнейшие. Мурашки пробегают по коже, когда он тянется за еще одной коробкой и папками. Затем перелистывает их, откладывает то, что кажется ему представляющим хоть какую-то ценность, убирает в сторону.

— Некоторые из них, — он не хочет вспоминать. Его пугают призраки той ночи, которые будто бы таятся в каждом углу, безымянные чёрные тени, что бродят по коридорам заведения Карабаса. Когда Пьеро начинает говорить, у него холодеют пальцы. Если бы он мог вернуться назад, то всё равно не смог бы ничего изменить? Та встреча была похожа на соревнование, на норматив, на экзамен или на зачёт, так было нужно Карабасу. В уголках глаз противно щиплет, а от сомнений во рту остаётся неприятное горькое послевкусие.

- Это как если бы я выпил на спор двадцать шотов — всё вокруг становится размытым и нереальным. Помню, как пытался сосредоточиться и не потерять связь с реальностью, но всё через вату. То есть знакомый помнит. - Рома смотрит на Колю. Разговор без слов. Не нужно вопросов, когда знаешь ответ. Так общаются хорошие друзья с помощью эмодзи или стикеров. Отправляют в сообщениях: «это не наша война». Получают в ответ: «ты не понимаешь, это другое». Через спутниковую связь летят смайлики и сердечки. Поговорили.

— Мне рассказывали о дезориентации, провалах в памяти. Знаете, чувство как будто перестаешь ощущать собственное тело и не можешь двигать своей рукой или ногой, потому что мозг уверен в том, что рука или нога находится на другом конце комнаты или вообще в другом помещении. Как будто сходишь с ума. - На мгновение он перестаёт думать, начиная медленно-медленно поглаживать тыльную сторону ладони большим пальцем.

Анненский  кидает Хинштейну журнал учета посещений. Страницы внутри метались между важными записями и напоминаниями о визитах. Но этот журнал был не целым; страницы, содержащие ценные сведения, были вырваны с неожиданной жестокостью. Важное всегда увозят или уничтожают, пропускают через шредер, запихивают целыми пачками, пока он не начинает давиться, выплевывая резаную бумагу, как будто толчками выблевывает кровь, надрывая нутро. 

— Вы можете  ничего не рассказывать. Только это ничего не исправит, ничего не вернет и ничего не изменит, — простая истина, которую можно повторить несколько раз, и она превратится в ложь. — Тем не менее Вы можете попытаться. Где страницы?

Микаэль тяжело вздыхает и нервно проводит платком по лбу, вытирая капли пота. — Не вмешивайтесь в дела взрослых, это касается только Карабаса и Папы Карло. Уходите, пока не поздно. Я не буду рассказывать ему о ваших интересах, но и вы должны покинуть клинику прямо сейчас.- Дуремар предлагает поехать домой или в другой город на выходные. - А ты, - Хинштейн хмурится, - в больнице достаточно свидетелей, возьми дополнительную смену, пока твой напарник еще жив. -  Рома с недоумением смотрит на Колю. - Он, — палец Микаэля грубо указывает на Пьеро, — всего лишь пешка в этой игре.

Отредактировано Pierrot (2024-10-30 18:55:07)

Непонимание. Когда-то всё казалось таким идеальным, выстроенным, как кукольный мир: шумные вечеринки, глянец, блеск «Золотого ключика», сияния Анненского в свете софитов, «посетители», которые были готовы заплатить любые деньги за то, чтобы выпить с ним бокал мартини. Он — товар, очень красивый, вполне себе живой, но все еще товар, который продают какому-нибудь хозяину на ночь, тому, кто его выберет или кому его навяжет владелец. Когда-то он не задумывался о том, на чьих костях выстроен мир ярких бабочек, сколько таких же, как он, заняли место на игровой доске. Когда-то всё было действительно иначе, но всё трещит так, словно зеркало расходится трещинами — непокорный маятник качается, качается и приводит мир в движение с первой пророненной в черном фургоне слезой.

Пьеро стоит в стороне, старается вести себя вежливо и не заглядывать в ящик рабочего стола Микаэля, приютившегося у стены, словно тот пытались спрятать, убрать с глаз долой. Он старается реже спускаться вниз глазами, к нижней дверце шкафа, где среди прочих пыльных коробок, с какой-то педантичной аккуратностью расставленных на полках, стоит одна единственная, на которой написано «экспериментальное». И главное, Анненский старается не думать и уж тем более не представлять, какой была бы вся эта жизнь, если бы Коля не поверил ему и довел поручение Папы Карло до конца. Рома отчаянно старается не думать и не задаваться вопросами: «Что, если Карабас узнает, что он все еще живой?», не спрашивать: «Коль, если он решит довести начатое дело до конца?»

Дуремар себе под нос раз за разом повторяет, что они не понимают, во что ввязались. У Ромы сводит скулы от его из раза в раз подтверждающейся правоты. Он медленно, словно продираясь сквозь кисель, поднимает руки и тянется к разбросанным на столе страницам. К тем самым страницам, которые были вырваны из журнала посещений незадолго до их прихода и которые не успели уничтожить. Его взгляд бегло скользит по тексту, бумаги под его ладонью шуршат, всполошенные порывом сквозняка.

— E'lui, Kohl, è Anton! — Пьеро настолько взволнован, что переходит на итальянский язык, не осознавая, что от этого его слова не станут более понятными. Эмоции накатывают, как снежный ком, и лавиной накрывают с головой. В волнении он переводит взгляд с неровно исписанных строк на Хинштейна, затем на Колю, потом снова на Микаэля, и так несколько раз по кругу. — Говорили, что появился новый клиент, и мы должны с ним познакомиться. Помнишь, я тебе рассказывал, что с кем-то был в тот вечер, но не мог вспомнить, с кем? — Его голос дрожит, когда он продолжает. — Я был с Антоном.

Рома моргает раз, другой, а потом вдруг смотрит в упор на Арлекина. «Нет-нет-нет», — голос в голове звучит так неприятно громко, с издевательскими нотками Шустова. «Рома. Р-о-о-м. Тихо. Вернись обратно». Сквозь гул ему мерещится чавканье, стоны и скрипы. Пьеро вспоминает железную спинку кровати, и с каждым ударом она бьется о стену, причиняя дополнительную боль. Встряхивая головой, словно пытаясь избавиться от наваждения, он берёт новые листы, но они рассыпаются в его руках и продолжает говорить. — Чаще всего нас приглашают в рестораны, клубы, закрытые вечеринки или в номера отелей, если хотят дополнительных услуг. Антон долго не выбирал, он вообще не выбирал. Зашел и сразу сказал Карабасу, что у меня час на сборы. - Кашне давит, стягивает шею, почти душит, от чего Пьеро спешит слегка ослабить его, тянет тот вниз и глубоко вздыхает, проводя ладонью по волосам. Нервное напряжение обманчиво сходит на нет, временно, возможно, на каких-то минут десять-пятнадцать, однако этого должно хватить, чтобы прийти в себя.

— Здесь написано, что он приезжал за заказом. — Разговор вдруг сворачивает в колею, от которой Анненского пробирает ледяными мурашками. — Вы... — он первым нарушает молчание и поворачивается к Коле, чтобы попросить сигарету и закурить. — Из-за вас меня могли убить, — Пьеро затягивается, выбрасывает руку в сторону, интуитивно находя пепельницу. Губы горько кривятся в усмешке. - Посмотри, дата и время - всё сходится, уверен, это он.

Отредактировано Pierrot (2024-11-09 01:49:07)