Я перечитываю строки, написанные мной. Последнее датировано вчерашним днем. И это значит, сегодня появится еще одна запись в моем дневнике. Мы всей семьей ведем свои ежедневники, оставляя хотя бы по одной строчке с воспоминаниями, переживаниями  и мыслями ушедшего дня. Как ни странно, именно они позволяют мне не сходить с ума в дыму этого ада на земле.
Мы находим приятным время в кругу офицеров, идущих на поправку. Они уже чувствуют себя лучше, просят принести табаку, ходячие, когда мы заводит старенький патефон, стараются танцевать. Иные – поют, да так, что можно заслушаться. Иногда они просят спеть нас. И, не в силах отказать, мы с Татьяной начинаем петь. Сначала тихо, потом голоса наши крепнут, а песню уже не остановить…
- Ах, время изменится, горе развеется, сердце усталое счастье узнает вновь.

Но, приближающееся время к десяти, разводит всех по постелям и начинается ночь, полная бдений и шорохов. Я боюсь, что одного из моих офицеров завтра не станет, что неизвестная хворь отберет его у нас, молю бога ниспослать всем здравия, уж затем отхожу к тревожному сну. Часто мы с Танечкой остаемся на ночные дежурства, в которые не смыкаем глаз поочередно.
Сегодня как раз одна из таких ночей.

Мы сидим с нею рядышком, она читает молитвослов, склонив низко свою голову, а я гляжу прямо перед собой, не в силах сомкнуть усталых глаз. Еще один день позади, а завтра поутру нас ждет очередное занятие с княжной Гедройц. Она обучает нас лекарскому мастерству. Стоит признаться, что у нее получается мастерски отрезать конечности и зашивать резаные раны. Насмотревшись на весь этот страх, она так хладнокровно делает свою работу. Раньше я бы упала в обморок, увидев окровавленную конечность, но не теперь…
Таня замолкает, я чувствую, как сон медленно затягивает ее. Забираю аккуратными пальцами из ее рук книгу и стараюсь стянуть запутанные четки. Но одно мое неверное движение пробуждает сестру. Подняв голову, она глядит на меня. Сколько усталости в ее глазах.
- Прости, дорогая сестрица. Я не нарочно потревожила тебя. – Провожу рукой по ее волосам и кротко улыбаюсь. – Можешь отдохнуть, я продолжу с того места, где ты остановилась.  Тебе необходимо поспать, ты дурно выглядишь. – Хмурю брови и снижаю голос, чтобы не потревожить сон больных. – Скажи мне, Танюша, что тревожит тебя?

Готовы ли мы были встретиться со смертью лицом к лицу каких-то полгода назад? Нет. Наша жизнь текла иначе, нас учили другому. Преподавали нам быть кроткими, но притом, иметь чувство собственного достоинства; писать картины, красиво выводить буквы, складывая их в правильные слова; петь, танцевать, играть на фортепьяно. Но не быть сестрами милосердия над израненными, искалеченными телами.
Никто не готов к войне. Даже самый закаленный из нас. В такое время мы все равны – и правители и простой люд. В дни защиты своей Родины. В дни обороны дорогой сердцу Российской Империи.
Будь проклята война, забирающая у матерей, детей, стариков, надежду. Ибо все, покоящиеся на наспех сделанном кладбище за Царским, более не поднимутся, не придут в свой родной кров. Не вкусят обеденную трапезу, не прочтут молитву тебе, Всевышний. Их более нет с нами, а наш удел – молча хоронить их, сколачивать добротные кресты и приносить новые полевые цветы, как завянут предыдущие букетики.
Я устало смотрю на Танюшу. Она права, впрочем, как это часто случается в последние дни. Нам обеим необходима передышка, но ее никто не даст нам, сколь не проси. Да и не хватит у нас храбрости попросить о таком Мама. Императрице и великим княжнам должно быть при раненных. И нет пути нам назад. День изо дня мы несем свою службу, помогая своей отчизне здесь, в пропахшем смертью, госпитале. Княжна Гедройц часто вздыхает о том, что дело наше ничуть не легче, чем у мужчин на поле брани. Мы видим много крови, достаточно страданий для того, чтобы понять, насколько важна каждая жизнь для нас. Мы не может позволить им умирать ежедневно, ежечасно. Но смерть, не спрашивая, забирает их. Она хозяйка в этом доме, как ни крути.
- Танечка, ты же знаешь, я не могу сомкнуть глаз уже несколько дней. – Вдыхаю едкий воздух с примесью запахов гниения человеческой плоти и лекарств. – Я более не могу слышать их стоны. Мне кажется, порой, я чувствую их боль, словно свою собственную. – Чувствую, как руки мои покрываются гусиной кожей, и от этого спешно потираю озябшие предплечья, дабы согреться. А затем еще ощутимо позволяю себе облокотиться на спинку нашего сидения.
Сестра встает, вздыхая. Притомившееся тело двигается с неохотой. Она делает несколько шагов к иконкам на подоконнике. Я слежу за ее движениями и с легкой грустью отмечаю – мне жаль о том, что нам так мало времени удается проводить за молитвой. Была бы моя воля, я не выходила бы из домовой церкви, молясь о скорейшем выздоровлении наших бойцов, и о здравии Папа и Мама. А еще, как назло, Алёшке тоже нездоровилось в последнее время. За него я бы отстояла и всенощную, если бы позволили. Если бы…Но, довольствуясь малым, я смотрю на лики Пресвятой Богородицы, Спасителя и перекрещиваю себя.
Во имя Отца и Сына и Пресвятого Духа. Аминь.
Тишина поглощает стоны раненных. В нашей палате пока все спокойна и я благодарна за короткую передышку. Я стараюсь смотреть вперед, не оборачиваясь назад. Меня пугает вид пустой кровати за спиной. На ней только вчера лежал молодой боец, готовый после поправки сразу идти в бой. Теперь он может лишь наблюдать за всем с небес. – Константин Ильич* так мечтал увидеть вновь своего сынишку, Танечка, помнишь? – Мне сложно говорить о нем в прошедшем времени, закрывая глаза, слегка прикусываю свою нижнюю губу. Он был отличным человеком, не смотря на свое ранение в ногу и ее последующую ампутацию, часто шутил и читал стихи, от которых мое сердце начинало биться быстрее. Не видала я человека, столь любившего эту жизнь, как он. Разве что Папа…
- Ничего, решительно ничего мы не можем, сестрица. Женщинам в войнах отведена роль стороннего наблюдателя. Нам же с тобой дано больше, чем остальным. Мы можем помогать раненым бойцам, быть им опорой здесь, вдали от родного крова. Жизни же их…На все воля Божья. Но батюшка вернется. Ты верь, Танюша! Вернется целым и невредимым. – Опускаю глаза долу и стараюсь не дать скатиться слезам из моих глаз. Я первенец Государя, я должна показывать пример своим поведением. Мне не должно давать никому усомниться в моей решительности. Сжимаю кулаки, спрятав руки в складках своей юбки. Сильной. Мне должно быть сильной. – И все солдатики уйдут с поля боя, вернуться к своим женам, лишь кончится война. Она же, проклятая, должна кончиться.
Таня кажется мне маленьким ангелом, такой же, как ее видят многие наши раненные. Она так отчаянно хочет видеть хорошее в плохом. Война – дело бессмысленное, затратное и смертельное. Сестра сама знает это и все равно приходит ко мне за ответами, в которых не нуждается. Она знает их все.
- Батюшка не может сражаться вечность, сестрица. – Высвобождаю свои пальцы их ее рук и усаживаю рядом с собой, уложив ее голову себе на грудь, рукой придерживаю за голову и глажу белый с утра, а сейчас уже взмокший от пота, платок на ее волосах. Целую в макушку и с силой закрываю глаза. Я должна быть ей примером, старшей сестрой, путеводной звездой. Но хватит ли у меня сил стать ей таковой? – Скажу тебе, что тревожит меня, Танюша. – Закрываю глаза и говорю, - Я боюсь. Боюсь за нашего душку Папа и всех. За каждого солдатика и офицера. За тех, что воюют, за тех, что стонут сейчас на больничных койках. За их семьи. И за тебя, и за Машеньку, Настю и Алёшу. За Мама. Я трясусь, словно ягненок в страхе потерять всех вас. – Отстраняю сестру от себя и гляжу в ее глаза. – А сейчас я признаюсь тебе в том, что не дает мне сомкнуть глаз. Танечка, а что, если война окончится не нашей победой? Что станет с нами? Со всеми…нами? Каждую ночь, закрывая глаза, я молюсь Господу послать нам мирный день на завтра. Но стоит мне проснуться поутру, как я вижу в изголовье кровати накрахмаленный чепец и понимаю, война продолжается. И продолжается кровь, боль, страдания. – C каждым произнесенным словом я понимаю, как страшно мне сейчас, в это самое мгновение. Самое страшное в войне – не известность. Я понижаю голос свой до шепота и произношу еще слышно. -  Танечка, что будет, если выиграем не мы?

Танечка вспоминает прекрасные мгновения прошедших дней, а я горестно молчу. Он был офицером моего подшефного полка, могла ли я просто так отпустить его в тот мир? Получилось так, что могла, да что говорить, смогла и на панихиде отстоять без малейшей слезинки, будто не стал он мне родным человеком за несколько месяцев на этой больничной койке. Как печально, что смерть забирает таких людей и позволяет топтать землю отъявленным негодяям. Мне сложно сдерживать свои эмоции, дабы не разрыдаться сейчас на плече у сестры. Уж этого мне никак не позволительно.
Словно чуя мою боль, счастье мое сама прижимается ко мне, а я зарываюсь лицом в складки рукава ее больничного одеяния. Мы так можем просидеть с ней хоть до рассвета, я уверена: сестренка не отпустит своих рук, не даст опустить их и мне. В ней я нахожу ту поддержку, столь необходимую в этот горестный час. Завтра начнется новый день, но уже без одного хорошего человека. И завтра не закончится война. А значит, мы будет хоронить их снова и снова, пока не закончатся патроны или место на нашем погосте.
Сестра выпускает меня из пут своих ручек. Не в силах поднять голову, опускаю глаза в молитвослов. Мне нестерпимо страшно, горько. Я призналась только что своей дражайшей Танюше во всех своих страхах, будто маленькая девочка. И от этого мне стыдно перед ней. Не ее ноша быть главенствующей, но сейчас у нее это так складно выходит. Она дает передышку от которой стучит мое сердце в сотню раз быстрее в знак благодарности к ее доброй душе. Мне достается роль благодарного слушателя, я не прерываю ее речей. Вернется, Таня, вернется наш батюшка. Вот и поглядит тогда, какая цена этой войны: контрибуция нам или мы назначим свою цену. Но все равно какой будет исход: не будет прежнего мироуклада. Не станет прежних нас. Что делает с нами эта проклятая бойня…
- Конечно, Танюша. Наше великое государство так много воевало. И так много завоевало. Сколько же можно? – Складываю свои пальцы на страницы, перекрещивая их, чувствуя, что немного переусердствовала – болят суставы, ослабляю свою же хватку и смотрю на свою самую близкую подругу. – Я нисколько не умаляю наших возможностей, нисколько. Лишь хочу, чтобы поскорее все закончилось и Папа вновь был с нами. Мне не терпится отплыть в Крым на нашем «Штандарте». Думаю, мы заслужили легкую передышку. Да и он обещал, когда приезжал в том месяце. – Мои губы трогает чуть заметная улыбка. В моих воспоминаниях эта яхта так сильно ассоциируется с Павлом*, что я не могу ничего поделать со своими эмоциями. Я вспоминаю нашу скромную каюту, танцы на палубе и игру Алешки на балалайке. Морячки научили его так виртуозно играть на этом инструменте, что теперь, когда пришло время обучать его играть на фортепьяно, он со всем упрямством отказывается. Вот бы вернуть эти счастливые дни сейчас. И не чувствовать более этого запаха смети.
- Алёша, Настя, еще позабыла ты о Мари и, конечно, себе. Танечка, мы тебе поведем под венец только с самым достойным мужчиной. Какой прекрасной, пышной будет твоя жизнь в замужестве! Но не я, Танюша. Но не я… - Мотаю головой, отнекиваясь от идеи собственной свадьбы. Нет, я не могу предать свое счастье, он не может быть для меня просто офицером на нашей яхте. Он мне больше, чем просто подчиненный. И никакой принц не может заменить его, и Мама знает это. Уж сколько мы с ней обговорили женихов, сколько предложений Папа учтиво отклонил. – Алексей будет самым честным, самым уважаемым государем. Как отец, а может и даже более его. Настеньку с ее веселым характером чтит и любит все общество, народ. А муж будет просто обязан носить нашу непоседу на руках, не иначе. – Довольно улыбаюсь, представляя младшую сестру в объятиях сильных рук какого-нибудь князя. – Она не говорила тебе об ухажерах? Может, нам пора шить ей подвенечное платье? – Смеюсь от всего сердца, легко и звонко. Но тут же обрываю себя на полу вздохе. Плохо, не прилично веду себя в царстве болезни. Здесь так нельзя, совсем другая обстановка.  – Танюша, а о моей женитьбе даже не говори более. Не могу я. – Во второй раз за вечер, отнимаю Танины руки от себя, на этот раз, от лица. Мне не то, чтобы неприятно, просто не хватает воздуха в этом закрытом наглухо помещении. Закрываю книжку, уютно расположившуюся у меня на коленях, а затем встаю, подходя к окну. Не гнущимися пальцами отворяю створку и впускаю ночной воздух в комнату. Мне определенно нечем дышать лишь при воспоминании о женитьбе моего счастья, где мне пришлось побывать. Не видела более страшного зрелища, чем то, что было в начале февраля этого года. Такое спешное бракосочетание, такое счастливое лицо у Ольги Константиновны** и его, бледное, осунувшееся. И как мне показалось, не было в нем радости. Мое золото обвенчался с другой, а мне полагается о нем позабыть. – Не по любви быть замуж выданной сплошное горе, не жизнь. Не желаю никому такой участи. Беда лишь, что сама попаду в этот омут. И не выплыть из него. Танечка, как же потушить любовь к единственному? – Отхожу от окна и встаю на колени перед сестрой. Я боюсь перебудить всю палату больных своими стенаниями, а посему опускаю голову в ее юбки и даю волю чувствам. Я плачу, плачу так, как никогда. Ибо никому, ни одной живой душе до сегодняшнего дня, не говорила о том, что давно и безответно люблю одного лишь человека на земле. – Милая моя, прости меня, что не открылась раньше. Как же тяжко на сердце. Таня, как тяжко видеть его и знать, что не быть нам вместе. Мне же главное – чтобы счастливым был. Но не видела я этого счастья в его глазах.

Отредактировано Amycus Carrow (2024-10-27 14:31:55)

Моя сестрица. Моя опора  Мое счастье. Пташка. Ласковый ангел. Сколько еще добрых, милых сердцу и душе слов я могу сказать про Танечку? Наверное, если вдуматься, бесчисленное множество. Мой самый близкий друг.
Там, в теплом и добром краю света и тепла, в нашем маленьком раю под названием Ливадия, Танечка всегда весела, шумна и непоседлива. Даже приезжающие к нам учителя часто отмечают перемену ее настроения, после пересечения сотни верст в лучшую сторону. И оно понятно, там, в Крыму, у нас свой мирок. Где можно гулять по солнечной тропе, ездить с батюшкой на моторе, сидеть с мама в будуаре или шалить с нашими младшенькими где-нибудь в тени деревьев.

Но сейчас не до мира. Война. И моя сестра изменилась, подстроилась под невзгоды, не сломавшись, не согнувшись под тяготами. Она спасает солдатиков вместе со мной, не спит ночами, то читая молитвослов, то корпя над очередной корзиночкой, полной бинтов, привезенных из прачечной. Она маленькая для такой жестокой жизни, моя храбрая сестра. Я старшая, мне нести этот крест, но не ей. В этом моей уверенности может позавидовать любой. И не свернет мою уверенность, сколько ни старайся.
А сейчас, в это самое мгновение, Таня берет на себя роль утешительницы, делаясь на глазах старше меня на десятки лет, выслушивая все рыдания и спокойно, утешающе, говоря о хорошем. Я благодарна ей. Слушаясь ее, я погружаюсь в тот студеный день, когда мои дни беззаботности, как мне казалось, закончились…
Яркими огоньками отражаются свечи в застланных слезами, глазах. Удушливый запах ладана распространяется под сводчатыми потолками храма. Я  мечтала оказаться на таинстве венчания, но страх, как боялась, стоять на бракосочетании своего любимого. Не честно, гнусно, тяжко.

После того полученного приглашения на свадьбу в груди моей щемило не первый день, будто противилось все походу на церемонию. Душа рвется – думалось мне. Я даже сказалась больной, кашляла притворно. Но папа настоял, и я не смела перечить батюшке. Так и пошла. Он же не знал о чувствах, охвативших все естество моое не так давно. Да и зачем уж теперь?
«…Обручается Раб Божий рабе Божией…»
Я подняла тяжелые от слез глаза к лику Божьей Матери, не в силах смотреть в сторону молодожен. Те стояли под венцами, держа в руках свечи с которых мирно на пол капал воск. Мне казалось, я слышу это кап-кап-кап, как песню прощания с  мечтой. Пресвятая Богородица с украдкой улыбкой смотрела на меня,  утешая лишь одним своим видом: «Не печалься, милая, твое счастье впереди. Отпусти его с Господом. Пусть будет счастлив. Не печалься, Оленька».  Как хотелось верить в то, что это правда, что говорит кто-то свыше, тот, кто знает будущее и настоящее.
Ведь никто, никто не знает ничего.  Никто, кроме Господа.
Я опустила глаза вниз и принялась вслушиваться в слова священного писания, звучавшего из уст священника нараспев. Прекрасная молитва. Аминь. Перекреститься.
Слушать дальше и стараться попадать дыханием в такт словам, чтобы дышалось чуть легче. С ресницы сорвалась и упала на руку первая слезинка. Я обещала себе не плакать, но как трудно исполнять данное самой себе обещание…
…Поздравляли моряка всей царской семьей. Я подошла вслед за мама и батюшкой. Моя покрытая ажурным платком голова была опущена, в глаза молодоженам смотреть сил не было. Лишь короткое: «Поздравляю», слетело с моих губ и тут же поворот на пятках и прочь. Прочь от всего этого.
У меня остановилось сердце. Оно не билось, казалось, вечность, пока не оказалась я у открытого окна , не вдохнула в себя морозный воздух и не позволила слезам вновь и вновь скатываться по заалевшим щекам.
Папа отчитал после, дома, но было уже все равно.
Вдоволь выплакавшись, я отрываю голову от груди Тани и принимаюсь вытирать слезинки с ее лица большими пальцами рук. Не гоже, не положено нам плакать. Решено. Сначала мы выдадим замуж нашу непоседу-Настену, а потом примемся друг за друга. Мое прошлое не воротишь, Павла слезами я не верну и брак, заключенный на небесах, не расторгну.
- Танечка, Танюша, ну что ты, не надо клятв. Помолчи. – Прикладываю палец к ее губам, призывая к тишине. Нельзя так говорить, не стоит раскидываться такими словами в порыве.  – Я прошу простить за то, что молчала. А теперь еще прошу простить за то, что сказала. Не нужно было мне вновь возвращаться к горестным воспоминаниям. Пускай из черного в нашей жизни будет только война. В жизнях наших же, пусть будет только белые полосы. – Пытаюсь улыбнуться, стягивая с волос пропитанный потом чапец. Он все равно уже наполовину съехал с волос и лишь мешается. – Как только все окончится, мы обвенчаемся в один день. Я думаю, батюшка одобрит, да и мама будет счастлива.
Опомнившись, я поднимаюсь с пола, помогая подняться следом, сестре. Мы вновь оказываемся с ней на нашей маленькой скамейке. Сейчас она – наш мир, пускай не такой огромный и солнечный, как в Крыму или на Штандарте, но весь наш. И никто, ни одна душа, не посмеет отнять у нас эту тихую гавань, с которой мы попеременно читаем священное писание.
Я беру ранее отложенную книжку и открываю ее на том месте, где остановилась Тяня. Пора приступать вновь к чтению, к нашему ночному бдению, но желания отчего-то нет. Я чувствую себя эгоисткой.
- Расскажи мне о своих переживаниях еще, мое счастье. – С участием заглядываю в ее глаза, чувствуя, что не только страх за папа и треклятую войну, притаился в ее сердце. Оно у нее такое большое и переживающее, в нем точно найдется место еще сотне дум.