Субботний вечер — яркий, громкий, бессмысленный и очень живой. Шелковая полупрозрачная рубашка блестит в свете стробоскопов, неуловимо меняя оттенки, расшитый сюртук обнимает за талию намного нежнее, чем Антон с блаженной улыбкой зарывается в копну темных волос. Возле них кружит еще не один десяток привлекательных юношей и девушек с заковыристыми именами, пока Анненский покрывает его шею невесомыми поцелуями. — А тебя папа с мамой под домашний арест не посадят? — Мутный от желания взгляд скользит по светлой коже, и Антон целует родинки на его плече. В ответ Рома только смеется, притягивая его голову еще ближе к себе. Поистине волшебное сочетание запаха в россыпи золотистых блесток тела и белого порошка, незаметно подсыпанного в бокал Анненского, создают атмосферу, в которой реальность и фантазия переплетаются. Рома забывает обо всем, словно птичка, попавшая в капкан.

Попал в капкан, пока танцевал канкан. Одно они уже выяснили: этой ночью им не будет скучно. Остальное — что делали, как это называлось и насколько это было законно — мелочи жизни. Рома отпивает очень дорогой виски, они оба без стеснения указывают пальцами в мелькавших везде работников и работниц, переглядываются и пытаются выбрать, чем окажется ночь. У Карло были куклы на любой вкус, и вся эта круговерть привлекательных тел, блестящих костюмов и абсолютной раскрепощённости только заводила еще сильнее, но вместе с тем было ощущение, что эта ночь не пойдет ни по какому стандартному плану. Отвлекаясь от выбора, Рома пьяным взглядом снова зависает на Антоне, словно на путеводной звезде в темноте ночи.

В определённый момент ситуация резко меняется. Антон жестом даёт понять охранникам, что всё в порядке. Одновременно он хватает Рому за руку и быстро ведёт его в сторону приватных помещений. Как только за ними захлопывается дверь и шум пропадает за ватной пеленой, не контролируя силы, он грубо толкает Анненского в стену, продолжая держать за запястья. — Мне больно, остановись! — Слова не производят никакого эффекта. Он снова сжимает запястье Ромы, наклоняется к его уху и, обдавая горячим дыханием, напоминает о своих «правилах». Его тон обманчиво мягок, но не допускает возражений, и Анненский ощущает скрытую в нём опасность.

Рассвет несмело заглядывает в комнату через пыльное стекло, ползет по потертому ковру, взбирается на кровать, прикасается к руке, сжимающей простыни. За миг до пробуждения он чувствует, что что-то не так: слишком мягкая перина и свет, слепящий через просвет штор.
Одеяло, которое было резко сброшено с кровати, оставляет тело в непривычном холоде. На красивом лице Мальвины застывает ужас. Ужас просачивается в комнату и, подобно вязкой субстанции, обволакивает всё вокруг чёрными щупальцами. Рома открывает свои глаза слишком быстро, чтобы почувствовать, насколько это сложно сделать. Из груди вырывается протяжный стон, и он спешит занять сидячее положение. Сонно натягивает халат, совершенно не понимая, в чём причина её беспокойства. — Ты чего, Марин? Он медленно проводит рукой по своим волосам и старается поймать ее взгляд. Она отвечает ему взглядом, полным равнодушия, и продолжает хранить молчание, словно ей запретили разговаривать. — С тобой всё хорошо? — В своей обычной мягкой манере продолжает спрашивать Анненский и делает шаг навстречу. — Он тебя ждет. — Кто? Дверь открывается, тут же пропуская в комнату несколько крупных ребят, которые заламывают Роме руки за спину. — Подождите, что происходит? Пираньи зубы страха впиваются в шею, прокусывая артерию и сухожилия.
Когда пришли с обвинением, Рома не сразу понимает, о чём они говорят; он чувствует обжигающее, жалящее удивление, когда догадывается и больше осознает, что некуда бежать. Знакомый мир внезапно разрушается, и все мечты, которые были так для него важны, рассыпаются на множество мелких осколков. Понимает, что эти осколки уже не собрать. Кровь продолжает течь по венам, сердце бьётся ровно, а кожа реагирует на изменения температуры: от холода она покрывается мурашками, и тело невольно сжимается в поисках тепла. Вышколенный приличиями голосок помощницы Карло доносится до его слуха как сквозь решетчатую призму зеркальной грани, что переступил вместе с ним порог этого места, что ждал за дверью, неизбежной и долгожданной. У его «владельца» был привкус тлена во рту и запах застоявшейся плесени на отголосках сознания, погребенного под аккомпанемент слабо доносящейся со створок реальности музыки. Ярче всего было слышно ночью, но не ту музыку, в перекрестии интриг и месива тел. Нет, эта музыка простиралась дальше, за те двери, в замочную скважину которых Анненский до сегодняшнего дня боялся подглядеть. — Роман, подойди сюда, — неожиданная просьба папы настораживает. Он напрягается, готовый сделать шаг вперёд, но не успевает. Те, кто его привели сюда, толкают в спину, и Рома падает на колени, сдирая ладони о шероховатую поверхность пола. — Я недоволен тобой, ты нарушил мои правила и подверг опасности всё моё дело. — Подождите, не понимаю, какие правила я нарушил? — спрашивает Рома, чувствуя, как к горлу подступают обжигающие слёзы. Он тянется к ногам Карло, умоляюще глядя на него, и цепляется пальцами за его руки. — Ты знаешь правила, за неповиновение — смерть. Уберите его отсюда и передайте Карабасу, что он может делать с ним всё, что хочет.
Его хватают за волосы и тянут к выходу, словно тряпичную куклу. Рома безропотно подчиняется, забыв о чувстве собственного достоинства. В уголках его глаз появляются первые слёзы. — Зачем вы это делаете? Рука на его шее тверда, как камень. Она задушит его через минуту, если не ослабить хватку. Но папе всё равно, у него таких кукол много, бери любую. Рома хватается за предплечье держащего его парня и оттягивает на смешные миллиметры от собственной шеи. Воздуху достаточно и такого микроскопического расстояния, чтобы ворваться в легкие и наполнить их доверху. — Прошу, не надо! — Умоляет он, но его мольбы для окружающих как капля в море.