На чужой взгляд ответила гордо задранным подбородком, Вьетнам не любила снисходить до просьб, тем более до мольбы, требовать, ставить ультиматумы – вот ее стихия. Тем более, когда в болезные глаза (которые и так много чего не видели) било послеполуденное солнце, на улицах слышался приятный детский смех, но ее уже мутило от приступов шаткости власти – маленькими молоточками прямо по вискам, отдаваясь почему-то в сердце – в Сайгон. Зьем, какой бы он ни был, сумел продержаться более шести лет. Что будет дальше, после него – не хотелось даже и думать.
А признавать в какой фееричной жопе оказалась, даже не осознавая ее глубину – не собиралась. Тем более так, как это делали соседи по региону — вызывало у Ким тошноту. Увы и ах – особенности воспитания еще не до конца выбились из ее несчастной (во всех смыслах) головы.
— Конечно, проблемы. Когда половина страны находится под, под… – Голос хриплый и сильный срывается на совершенно привычное Ким шипение. Говорить, что она в изгнании в родном доме – не та вещь, с которой легко смириться. И она не собирается этого делать, а Штаты – какие бы могущественные они ей не виделись – еще один рычаг к объединению страны. Соломинка утопающему, если ему так хочется думать, как и остальному современному миру – ей до них дела нет. А то, что у него мигрень, что он устал, что ему совершенно плевать на ее проблемы, страны не такой уж и маленькой, где-то на другом краю света – не волновало совершенно. – Ты прекрасно знаешь, кому выгодна мировая революция и кто то, что осталось вместо меня на севере, спонсирует, они уж точно не поскупятся на ресурсы на марионетку. Тем более человеческие.
Быстро оглядеть Джонса, подмечая какие-то важные и в тоже время ненужные детали: даже через океан несло довольством и демонстративным спокойствием, все в его виде кричало о покойной силе. Взгляд скосился на сигару, латинская Америка, без сомнений. Все в его внешнем облике не особо настраивало даже на обычное сочувствие, куда там соучастия в ее проблемах.
Но вот он здесь.
— Я совершенно не хотела оказаться в самом центре чужого крестового похода, мистер Джонс, но если действия разворачивается на моем пороге. – Она достала портсигар с чем-то еще похожим на сигареты, а не что похуже. Достала новую сигарету, шестую за этот день, Ким приходилось считать их очень педантично. Подожгла, усилием воли заставив руки не дрожать. – В моем доме. И уже разрушили его половину.
Она сделала затяжку, глаза не могли сосредоточиться на лице Джонса, продолжая «бегать»: по заведению, по рукам, по пушке, которая определенно у Штатов имелась, но лицо никак — голубые глаза, один в один Бонфуа, отталкивали. — Мне бы хотелось какой-нибудь гарантии, что я не останусь одна, когда красная машина возьмется и за вторую его половину. — Где-то на заднем плане мозга усилился радио-шум, на солнце блестели колья стратегических деревень, слышались песнопения буддистов, сливающихся в общий вой с хором католиков. За этим шумом очень сложно было сконцентрироваться на главном, на войне, за отвлекающими маневрами в президентском доме, когда твой собственный лидер видит в тебе угрозу, ничем не лучшую чем коммунисты, которую надо (как и на севере), поскорее укротить. – Я не самоубийца противостоять им в одиночку. Эти люди борются не только за свою свободу. За свою свободу они сражались тысячи лет и обрели ее в сорок пятом. Пусть и ненадолго. – И потеряли ее в пятьдесят пятом, под громкие овации в Ханое. Как и на любых вьетнамских похоронах, свободу и равенство провожали всеобщим ликованием под гул толпы.
Ким пустила тонкую струйку дыма изо рта, который отчего-то ей показался красным. Так и уставилась на него, откинувшись на спинку кресла, догоревшая сигарета обожгла пальцы, но боли Ким не почувствовала. Она пересчитывала оставшиеся сигареты. Это была шестая. С утра в условиях крайней бережливости Зьема приходилось пересчитывать, так вот с утра их было тринадцать. Мысли текли мрачные и неторопливые. А теперь было пять. Ким затрясло, в голове само собой раздался голос, собственные злые ироничные слова зеркалу, что всегда глядело на нее в отражении голодным волком:
«Но ты же советский человек!»
Черные поглощающие свет зрачки к как-то сами нашли голубые глаза Джонса. Так и уставилась, протянув руку и положив загорелую ладонь сверху на его. — И военные специалисты это далеко не все, что мне нужно и то, что вы можете предложить. – Она схватила ее крепче, не давая вырвать из своих цепких острых когтей. И повторила тупую фразу, которую не раз еще придется говорить, как бы другие инстинкты не давали сбои. Вот она, пронесенная через тысячелетия истина.
– Я жить хочу.