Габриэль даже в свои лучшие подростковые времена не планировала никого соблазнять, не говоря уже о жильцах Гриммо, 12 – соблазн подразумевал чуть меньше усилий с ее стороны, чем она могла бы вообразить, ведь будучи вейлой, ей не всегда требовалось шевелить пальцем, чтобы добиться желаемого. Она не любила собственное беспрекословное очарование, потому и носила браслет; если бы ей пришло в голову соблазнять английского джентльмена, она бы в первую очередь артефакт сняла: в самом деле, в любви как на войне. Габриэль, однако, делала совсем обратное – она пыталась уравнять их шансы в открытом столкновении; ей требовалось понять прежде всего мысли и чувства упрямо предпочитающего смотреть в другую сторону Сириуса, совсем недостижимые и непостижимые, оценить их обширность и подлинность. Ей как-то ни разу не пришлось сомневаться, почему именно он предпочитает ограничиваться своим безоговорочным англиканством; она лишь задавалась вопросом – зачем.

Усиленную попытку ее избегать Габриэль впервые заприметила на вторую неделю их знакомства – тогда ей еще не приходилось задумываться о природе внезапно возникшей, но совершенно не мешающей ей симпатии. Тактильные контакты ее так же не сильно беспокоили, но, кажется, Сириус в этом был с ней не согласен.
В гостиной дома номер 12 под шум летнего дождя на улице и потрескивающий маггловский граммофон, раздобытый хозяином дома, вероятно, в каком-то винтажном магазине или же просто на свалке, француженка пыталась объяснить Лили Поттер рисунок мазурки. Не то чтобы эта тема требовала уточнений, но рыжая после многословных объяснений Габриэль выглядела озадачено; Джеймс, перебирающий пластинки и явно не имеющий с этим танцем ничего общего, помогать не спешил; Сириус мирно прятался за книжкой, временами опасливо поглядывая на двух девушек, видимо, прозорливо предполагая, что объяснение должно закончить наглядной демонстрацией.
Габриэль просить не стала, прекрасно зная, что ответит ей Блэк, – он утрировано не любил все, что можно было связать с его чистокровной, по-английски пафосной и древней фамилией, – подскочила, схватила за обе руки, игнорируя упавшую книгу, вытянула на середину зала и сделала два незамысловатых па, после развернувшись к Лили, которой и предназначена была эта визуализация. Лишь несколько секунд спустя она осознала, что во время объяснений так и не отпустила руки второго невольно демонстранта, и обернулась к Сириусу, у которого на лице было выражение человека, крепко о чем-то задумавшегося и выпавшего из реальности. Габриэль тогда, повинуясь инстинктивному порыву, крепче сжала его ладонь, получив в ответ от мужчины взгляд, будто он только что проснулся. Габриэль вскинула бровь – Сириус отнял руку, кашлянул в кулак и вернулся в кресло. Лили, видимо, раскладывающая у себя в уме движения и рисунок, попросила объяснить еще раз.

конец августа, 2003

- … я пр’осто надеюсь, что этот дом ты знаешь не хуже, чем коридоры Хогвар’тса, господин мар'одер, - прыснула Габриэль, прижимаясь горячей спиной к стене на втором этаже. Сириус, практически вслепую ведущий ее за собой по коридору и обеспечивший ей эту встречу со стеной, склонившись к ее лицу, велел ей вести себя тихо, чтобы не разбудить жильцов дома; по этой же причине, видимо, они не воспользовались Люмосом, хотя Габриэль полагала, что в три часа ночи Гриммо 12 должно мирно спать. Ну, может, кроме Джеймса Поттера, однако его сегодня в доме не было целый день; Габриэль, занятая тренировкой, не потрудилась уточнить, куда он делся.
Впрочем, Габриэль не потрудилась уточнить как раз потому, что была занята чем угодно, но только не тренировкой: нелепой квадратной пуговицей на совершенно маггловских джинсах Блэка, восстановлением фарфоровой вазы, неловко сшибленной с тумбы под напором горячих рук, томными поцелуями, чуткими к чужим шагам в соседних комнатах, совершенно бесстыжими глазами, разглядывающими ее неприкрытое тело, и теперь уже не притворно сдержанными взглядами синих глаз. Габриэль не потрудилась уточнить, потому что, слава Фламелю, вездесущего Джеймса Поттера целый день в доме не было – прятаться от него порой было совершенно нереально, это Делакур успела понять за прошедшие две недели своей очень тайной (ей казалось, что всем очевидной) и неподобающей (это временами, должно быть, казалось уже Сириусу) связи со взрослым и мудрым хозяином дома.
Все это она находила увлекательным. Напряжным, безусловно, слишком драматичным и шибко преувеличенным, но это были правила Блэка, и вейла не решилась спорить. Лишь заметила вслух, что он слишком заморачивается, на что получила ответ, что не всем быть юными бунтарями. В ответ ей пришлось лишь хмыкнуть: она знала достаточно о его прошлом, чтобы считать бунтаркой себя – Сириуса в этом ей было не переплюнуть. Как и во многом другом, что было логичным, учитывая их разницу в возрасте – самый озадачивающий Сириуса вопрос и самый игнорируемый Габриэль. Вероятно, он поэтому и настаивал на ее молчании, хотя сама француженка подозревала мужчину в преследовании остроты ощущений и нерва; точнее, могла бы подозревать, но последние события как-то заставляли отмести этот вопрос – остроты ощущений в повседневности как раз хватало.
Когда в полнейшей тишине и темноте они все-таки добрались до двери в ее комнату, Габриэль резко затормозила, предчувствуя, что, утомленный за день и вечер ее компанией, Блэк планирует отправить ее спать. Она развернулась в ту сторону, где предположительно находился он, нащупала его раскрытую ладонь и изрекла громким шепотом:
- Если ты не зайдешь, я начну орать и пер'ебужу весь дом. Удачи тебе потом объяснить, что мы здесь делаем в тр'и часа ночи. – Она могла поклясться, Сириус закатил глаза, вероятно, проклиная девчонку, с которой так опрометчиво связался. Еще она могла поклясться, что он довольно хмыкнул.

июль 2003

- Научу, если будешь себя хорошо вести, - видимо, так он хотел поставить ее на место. Вероятно, он действительно предполагал, что ее нужно поставить на место. Габриэль никогда не возмущалась в ответ на эти замечания, но внимать и исправляться, следуя тому, что Сириус имел в виду под «хорошим поведением», тоже не спешила.
По какой-то причине он никогда вслух не требовал от нее немедленно прекратить неподобающие выкрутасы (Габриэль склонялась к варианту, что сам мистер Блэк вовсе не считал ее поведение неподобающим, отчитывал лишь для проформы и настырного желания держать ее подальше), видимо, не желая сойти за старого брюзгу, однако выражение его лица и некоторые действия отчетливо говорили завязывать. Иногда, стоило ей приблизиться, у мужчины делался такой взгляд, словно он увидел перед собой Дементора, не испуганный, не брезгливый, но крайне отталкивающий, какой-то сдержанный, будто бы зеркальный – в такие моменты по выражению глаз его было ничего не прочитать. Эти моменты вейле были хорошо знакомы: она давно заметила, что временами на Сириуса будто что-то находит, и вместо отвязного, не предающего значения и очень самодостаточного малого появляется второй человек, очень английский, сдержанный, высоко поднимающий подбородок и непременно пользующийся ножом для рыбы – словом, Блэк. Почему этот самый Блэк имел тенденцию просачиваться в Сириусе лишь в ее присутствии, Габриэль было не понять. Она знала только, что это плохо; впрочем, не то чтобы ей не нравилось – она наблюдала.
И иногда даже имела наглость насмехаться над этим чисто английский снобизмом, как в тот день, когда срезала корку со свежего пирога и подала отдельно на тарелке Блэку, явно припоминая не самый дружелюбный эпизод из их ночных столкновений. Недоуменный взгляд заглянувшего на огонек Ремуса и совершенно ненавидящий – Сириуса француженка записала в копилку личных достижений. «Мистер Блэк у нас любитель хрустящих корочек от пирогов. Вы не знали, Ремус?», - в совершенно расслабленной манере обратилась она к бывшему профессору ЗоТИ. Люпин покачал головой, одаривая друга слишком внимательным взглядом.

- Буду, если научите, - парировала девушка, оглядывая собеседника тяжелым взглядом, пробирающим до самого позвоночника – так могла бы глядеть вейла-птица.
За прошедшее время она узнала так много: и про школьные годы, и про дружбу компании молодых людей, зовущихся мародерами, и про происхождение пророчества, и про предательства Питера, и про Азкабан. Сириус не любил рассказывать о себе очень личные вещи – за него говорили Гарри, Рон, появляющиеся временами Ремус и Дора и, конечно, Джеймс, который в кругу близких людей никогда бы не сошел за шпиона. И все же она чувствовала, что знает недостаточно – байки и рассказы Блэка слишком часто касались общего и совсем не касались его. Впрочем, недовольства своего француженка не выказывала, ограничиваясь лишь тактильными притязаниями на его личное пространство. Англичанин сопротивлялся достойно.
- Снова вар’вар’ская английская еда! – прокортавила Делакур, не очень жаловавшая заморские кушанья. Ей нравилась, пожалуй, стряпня Молли Уизли, но вот прочие концентраты из масла, жареного картофеля и слишком большого количества соли ее желудок переносить отказывался. В конце концов, она еще не окончательно растеряла чувство вкуса (с чем ее маменька бы поспорила, узнав о симпатии дочери к англичанину)! – Я соскучилась по фр’анцузской выпечке, - поделилась Габриэль, левитируя остатки пуфика на место и накладывая на него Репаро. – Недавно нашла замечательную пекарню. Там и сэндвичи есть для любителей вр’едной еды, - улыбнулась она, мгновенно поменявшись с мужчиной местами: кто теперь кого молчаливо отчитывал, было проблематично понять.