Жизнь подкидывает случай за случаем и отнимает с тем же упорством, переключая внимание на что-то более важное. Мир прогибается под условности и обстоятельства, затягивает на горле металлический строгий ошейник и тянет поводок на себя. Иногда это приносит определенную пользу, иногда это приносит только вынужденное раздражение. Королев всё продолжает действовать исподтишка, фрагментами тянет новую сигарету и садится рядом. Оганесяну это не нравится: он выбрасывает ее после первой же затяжки и говорит, что всё еще слишком дерьмовые листья либо слишком слабая начинка. Он хотел бы забыться, а получает лишь очередной виток напряжения, который вновь отправится в никуда.
Всё оставалось как раньше ровно настолько, чтобы следовать собственным принципам, не отвлекаясь на посторонние вещи и чужую, уже неподконтрольную ему, жизнь. Артемону, если честно, стало плевать. И город этот его, сырой и холодный, достал неимоверно за столько лет. Пару недель назад он вернулся из Армении; возможно, зря. Это не было приступом ностальгии, и не было внезапно прорвавшейся сентиментальности. В конечном итоге, там никого больше не осталось, или он просто предпочел забыть о том, что когда-то знал встреченных им членов старой банды. Возможно, они его не узнали, но это уже не имело значения: теперь у него была своя новая стая, совершенно другая и не совсем обычная.
Он закидывает ногу на ногу, покачивает носком идеально начищенного ботинка в воздухе и смотрит на Мальвину с откровенно скучающим видом.
— Так ты не пойдёшь к нему? — Он задаёт решающий вопрос.
— Пойду, — тут же отвечает она, — вот прямо сейчас встану и пойду.
Внутри него нарастает злость и раздражение. Он натягивает на глаза чёртову шляпу, пропахшую табаком, и молчит. Они оба молчат, пока скрип двери не пробивает немую стену.
У Оганесяна в голове лишь ирония, невысказанное: «Ну надо же, кто объявился!» Но вместо того, чтобы предпринять хоть что-то, тянется за сигаретой в кармане брюк, щелкает зажигалкой и смотрит куда-то словно бы мимо вернувшегося Королева. То, что он тут, — случайность или шутка судьбы, нет никакого желания рассматривать ни один из вариантов — просто уже произошло, оставило свой отпечаток и привязало к земле цепью. Ни схватить не хочется, ни оставить на этом самом месте в одиночестве. Он осматривает цепким взглядом отбившегося от их стаи щенка, примеривается к памяти, подмечая возможные изменения, и выдыхает сизый дым из легких как-то совсем уж без особого энтузиазма. Возможно, вся причина в том, что всё оказалось слишком давно законченным. С недавнего времени Арлекин стал раздражать его. Это было не чувство, которое можно было бы сравнить с зубной болью или навязчивым зудом после укуса комара; это было знание — Арлекин раздражал его, раздражал специально, раздражал не так изощренно, как мог бы, и только это спасало его от контрольной пули в лоб. Нахождение рядом с ним превращалось в маленький ад для терпения, в котором он выслушивал дистиллированный сарказм.
— Соскучился? — Нервозность пролезает в голос хрипом и проскальзывает в крепко сжатый кулак, спрятанный в куртке.
— Давно тебя видно не было. Где пропадал? — паскудно скалится Артемон на не совсем верно поставленный вопрос и теперь смотрит в условно спокойные глаза Арлекина.
— Хули тормозишь, поехали. — В короткие сроки они поняли, что их криминальный авторитет терпеть не мог людей, которые не платили вовремя. Коллекционер эрмитажной группировки считал себя выше денег, и выполнять условия сделки с компаньоном Папы Карло, он не собирался. Отряду передали координаты места, четыре пистолета, три ножа, гарнитуру — и дали два часа до встречи, на которую им предстояло притащиться с опережением.
— Уже успел подумать, что про тебя все забыли? Ну-ну, почему бы и нет, скажи.
Псина внутри Артемона выжидает, спокойно выкуривая дерьмовую сигарету (лучше, чем предложенное Арлекином). Просто-напросто разговор бывших лучших друзей о покалеченной чьей-то памяти, а может, всего лишь карикатурная постановка на чьих-то костях.