Доктор выполняет требование и отцепляется, потому что они в ТАРДИС. Оба. Он позволяет своему разгорячённому затылку остудиться о металл корпуса чужой красотки и говорит, полуприкрыв веки:
— Ты ускользал, но я был быстрее самого провидения. Почти как в романе Стивена Кинга, состоящего из одних цифр. Как там было? 11-22-63. Да...
И мы летим... Кстати, куда?

— О да, заберём, — многозначительно соглашается Мастер с радостным восклицанием Доктора. Ему так трудно сдерживать неутолённое злорадство в своём голосе, но он делает это; он столько лет держался на одной только силе воли, и лишние секунды уже не кажутся такими долгими, как раньше.
— Чего бы мне это ни стоило, — он говорит ещё тише, едва различимо бормочет, увлечённый расчётами. Он не сразу замечает, что происходит за спиной, но резко оборачивается, когда слышит быстрые шаги. И — ничего не предпринимает, кроме попытки жадно зафиксировать каждую мельчайшую деталь момента.

— Ваша Мисси, — сказал Доктор тихо, почти ласково, повторяя и пытаясь убедить, что на «их Мисси» даже не претендует. «Их Мисси» он не знал, и с трудом мог себе представить. — Я хочу узнать о ней больше. Расскажи мне, какая она, ваша Мисси? Предполагаю, она была разной: строгой большую часть времени, доброй, когда вы болели, резкой, когда кто-то обижал слабого. А иногда говорила такие вещи, которые обычная гувернантка никогда не скажет детям. Например, о звездах. Я прав?

Она запела «Because I knew you, I have been changed for good», и в этом пении ему слышалось прощание. Не то, которое он хотел услышать. А то, которое она могла дать. Жестокое и окончательное. И когда взрыв расколол тишину, а столб огня взметнулся к искусственному небу, она рванула вперед, даже не оглянувшись. Он остался стоять на мгновение дольше, глядя ей вслед, и чувствуя, как внутри золотом пульсирует то, что он так долго сдерживал. Она ушла. Не от него, конечно, ей просто захотелось посмотреть, что еще натворит Мастер. Но разница была неважна. Он не мог обманывать себя дальше. Она никогда не встанет на его сторону.

Злость и страх толпы. Готовность Доктора вмешаться. Азарт в глазах ее «худшей половины», который видит во всем лишь шанс сбросить собственную застоявшуюся досаду. Пальцы нескольких мальчишек на спусковых крючках, даже несмотря на то, что кто-то из этих детей, кажется, вот-вот заплачет.
Вопреки попыткам «муштры» со стороны Нардола, тут явно мало кто из младших готов направить огонь даже против киберов, не то что против недругов, выглядящих вполне по-человечески. А впрочем, любому из Таймлордов хватит и одного удачного (либо неудачного) выстрела. Что делает ситуацию равно опасной и для «хозяев» этажа, и для их «гостей».

Она всё ещё была красива, как не может не быть красивым изящное уравнение с единственно возможным решением. Юный повелитель времени — и она, обнимающая его и одновременно стоящая вокруг него неподвижно, включающая подсветку там и тут в такт своим словам, похожим на колыбельную и пророчество одновременно. Кощей пока плохо понимал узор, но узнавал его виток за витком.
Его кожа пылала, но совсем не так, как от прикосновений Теты Сигмы.

Трость, привычно звучащая как поступь самой судьбы, жалобно скрипит размеренным стуком костыля. Колено предательски подламывается — что-то мне упасть в упор не дает, даже когда равновесие потеряно, даже когда ридикюль с резиновой уточкой Невилла, тяжело меня бьет по бедру.
Мне только теперь и остается, что снова замереть. Пусть старческие пальцы дрожат так сильно, что прятать их приходится в складках дорожной мантии. Не приблизиться мне самой, но и уйти — невозможно.

— Эми. Эми Понд. Рыжие волосы, отчаянная храбрость, такая же отчаянная вера. Может быть... — Доктор замер посреди мысли, палец его застыл в воздухе, указывая в потолок, — Да, я смогу проследить пространственные искажения по потоку и найду скрытые проходы! Вода лучше проводит звук. Если только мы успеем... Вперёд!
Он резко крутанулся на пятках, едва не сбив библиотекаря полами своего твидового пиджака, и взмахнул звуковой отвёрткой. Её заливистый, неоновый писк эхом покатился по галерее.

Лолита самодовольно усмехнулась одними уголками губ, когда поймала сигнал, который не был в прямом смысле «да», но разрешение от Сороковой было получено.
Плавно подойдя ближе к синей будке, она повернулась спиной и прислонилась лопатками к ТАРДИС, слегка запрокинув голову. Энергетическое поле сестры, сейчас такое мерное, будто вода глубокого озера, покалывало покров её искусственной кожи.
Когда-то, Мастер пытался научить её — как на самом деле ощущается тактильность. Прикосновения: у живых существ, у существ из крови и плоти.
И, всё равно, Лолита не совсем поняла.

И люди. Десятки, сотни людей, казалось, весь уцелевший Кёльн сползся под эти своды в поисках последнего спасения, и все они устремили взгляды на епископа. Шаги Белиала в этой странной, полной шорохов и других мелких звуков, напоминающих жужжание, тишине были почти неслышны, пока он шёл мимо всей этой разделенной надвое толпы, простой посланник, терпеливый свидетель.
Свидетель того, что тело епископа полностью, от засаленных волос под митрой до стоп, принадлежало теперь Вельзевулу.

Хвала богам, хоть в чём-то его авторитет оставался непререкаем. Локи принял эту сыновнюю похвалу с легчайшим, едва заметным поклоном головы — так актёры принимают цветы на театральных подмостках: с абсолютным знанием своего триумфа, но и с едва уловимой усталостью в глубине глаз. Пока девицы, кажется, даже с трудом разбирая слова, пытались разобраться в этих странных отношениях двух своих гостей, выглядевших на один возраст, трикстер усмехнулся, пригубив вино. Мальчик вырос безупречным гадом, и в этом, несомненно, была его, Локи, заслуга. Но этот глубокий, свободный выдох, который Йормунганд позволил себе впервые за вечер, отозвался внутри йотуна совсем не триумфом. Это был выдох существа, которое наконец-то перестало ждать удара в спину.

Однажды Эренд в шутку сравнил Элой с бочкой с огнежаром: стоит слишком близко поднести к ней пламя, как она мгновенно взрывается, но так же быстро потухает.
И он был прав. Вспышки гнева у охотницы если и случаются, то сходят на нет почти сразу, оставляя лишь осадок из раздражения.
Как и сейчас. Элой всё так же хмурится, плотно поджимая губы в тонкую линию, но злость уже медленно угасает.
Вот опять. Тильда говорит с ней так, будто видит перед собой другого человека. Элой потирает переносицу, и сделает длинный долгий вздох, чтобы не казаться истеричкой, не способной контролировать эмоции.

Так говорить "она" не может.
Или может. Тильда хмыкает коротко, пряча потеплевший взгляд, потому что общего, как бы Элой ни старалась заявлять, что представляет из себя нечто иное, больше, чем могло бы быть у сестер, у матери и дочери. Это даже не просто сходство и не всего лишь копия, это сложнее и важнее, но слов, чтобы объяснить грань между репродукцией и переписанным с нуля, но оригиналом, просто не существует. Человечеству ещё не приходилось отвечать на моральные вопросы такого плана, что встают перед ван дер Меер каждую секунду заточения здесь, и ей приходится делать шаги наугад, пытаясь разобраться в ощущениях.

Элой слушает Тильду, следя за эмоциями на её практически всегда невозмутимом лице, и очередной раз ловит себя на мысли, какой груз за этой маской прячет та, кто пережила канувшее в лету прежнее человечество. Гнетёт ли её это до сих пор? Или она похоронила всё лишнее вместе с тем, что оставила на Земле, покидая её, как она думала, навсегда.

— Я понимаю, — Тильде приходится сделать над собой усилие и старательно (не)думать о том, что зацикленность на больших и важных целях у Элой, видимо, засела в каждом нерве и каждой мышце. Вечно быть той, на кой лежит ответственность и необходимость принимать решениях для всех и за всех. С другой стороны, именно поэтому Бета никогда бы не смогла стать столь же близкой к Элизабет — её создавали не для принятия решений, её отрезали от этой части жизни, получив никуда не годный дубликат, изначально сломанный ключ.

— Что касается героев и жертв... приказ понял. Больше никаких самопожертвований без письменного разрешения, заверенного у старшего офицерского состава станции. И вообще, я решил, что геройская пенсия мне пока не светит, так что буду просто работать. Если, конечно, капитан Дэвис не начнёт падать в обморок от моих «дипломатических талантов». Но это уже его проблемы.

Конечно, она надеялась от него избавиться. И разумеется, у нее были альтернативные планы на этот вечер. Прекрасные планы, кстати. Допить бутылку. Вернуться в каюту. До полуночи злиться на жизнь, руководство станции, проект «Аргос» и свое согласие в него ввязаться... А заодно — на одного чрезмерно терпеливого рейнджера с отвратительной привычкой смотреть на нее так, будто во всей этой бесконечной космической неразберихе он все еще умудряется именно в ней, усталой и обозленной на весь мир, видеть что-то по-настоящему хорошее.

Маркус шел рядом, слушая ее, нет, не монолог, скорее поток слов, которым она пыталась заполнить тишину. Он узнавал эту манеру. Это была та самая Иванова, которая привыкла все контролировать и ненавидела, когда обстоятельства складывались не по ее плану. Но сейчас она не контролировала ничего. И это, кажется, сводило ее с ума.

Тэта.
Детское прозвище пробилось сквозь шум, сквозь треск разрушающихся клеток, сквозь ускользающее сознание. Оно упало, как камень в темную воду, расходясь кругами воспоминаний. Прозвище мальчика, который бегал по красным полям Галлифрея, который смотрел на звезды и верил, что они с другом никогда не расстанутся и будут вместе путешествовать, изучая каждую из них. Она назвала его так, когда он уже почти ушел. И от этого прозвище прозвучало не как насмешка, а как прощание. Самое честное прощание из всех возможных.

Всего на секунду Мисси сумела сосредоточиться и встретиться взглядом с той, кого избегала после своего предательства еще более трусливо и тщательно, чем Доктора. Ужас, отчаяние, мольба и сожаление — все это отразилось в ее глазах, однако, значительно уступая по силе какой-то неимоверной и окончательной усталости. Последний шанс. Последняя надежда. Последняя попытка удержаться самой и удержать другого.
— Нет.
Ответ Билл прозвучал как приговор:
— Эта женщина — не друг Доктора.

— Плевать, — выдавила Билл, но голос ее уже не звучал так уверенно. — Она могла остановиться. Могла выбрать другой путь. Но она так и не выбрала. Сколько раз Доктор верил в нее. Сколько раз она доказывала, что верить не стоит? Поверь мне, я знаю. Он просто старый и наивный дурак. Нет, на самом деле он гений, но в плане отношений — удивительный болван.

Она взяла мягкую пуховку и принялась легкими, почти невесомыми движениями припудривать лицо, стирая следы беспокойной ночи. Следом она наклонилась чуть ближе к зеркалу и деликатно провела щеточкой с тушью по ресницам, делая взгляд ещё более глубоким и драматичным, а затем взяла украшенный жемчугом гребень. Волосы, мягкие и светлые, пахли лавандовой водой. Укладывая тяжелые волны, она думала о записке, которую сожгла над пепельницей в гостиной сразу после прочтения — клочок бумаги, исписанный резким, летящим почерком, который невозможно было перепутать ни с чьим больше.
«Приезжай в дом Эйды после полудня. Адрес ты знаешь. Нам надо поговорить. Я буду ждать. — Т.»

Он услышал звонок из прихожей. Резкий, пронзительный звук, который разорвал тишину дома Эйды на части, и в этот самый момент Томми понял, что все его тело превратилось в тугую струну, натянутую между желанием вскочить и железным правилом никогда не показывать слабость. Он сидел в гостиной на том самом диване, где несколько недель назад они с Грейс оказались так близко, что он мог слышать биение ее сердца, и сейчас этот диван казался ему электрическим стулом.

О, Доктор! Он и теперь пытался выдать свое желание не пачкать руки за милосердие. Ему всегда казалось лучшим решением уйти в сторону от недостойного. Не вмешиваться, если не выходит сделать лучше. А если выходит — в первую очередь, попытаться предотвратить то, что нельзя было бы потом исправить. Он всегда больше всего боялся именно чего-то «окончательного». Хотел постоянно пребывать в пути, в поиске, в узнавании. Максимально расширить то «окно возможностей», когда можно еще что-то успеть. И ему было плевать, даже если его упрямство просто-напросто бесполезно продлевает чужие страдания.

— Не смей исчезать, — прошептал он, вжимая отвертку в мерцающую стену, пытаясь подобрать частоту вслепую. — Не после того, как я привез тебя сюда, чтобы ты спасла эту планету, а не себя на ней похоронила. Барьер дрогнул снова. На этот раз трещина пошла длинная, неровная, от пола до потолка. Доктор сунул в нее руку, не думая о том, что энергия может сжечь его плоть до кости. Он вцепился в край и потянул, раздирая преграду пальцами, а затем плечом, и наконец весом всего тела. — Я иду, — сказал он, перешагивая через порог. — Держись. Я уже здесь.

Увы, иначе Ла’ан пока не умеет, и кладбище внутри неё разрастается. Она пытается трансформировать подавленные эмоции в гнев и выплеснуть в спаррингах, а когда это не помогает, погружается с головой в работу. Мысли о том, что вечно бежать от собственных эмоций невозможно, успешно игнорирует, предпочитая проверять на прочность мишени на стрельбищах.