Ему в свое время уже начало казаться, что ничего не получится. Что один-единственный маг может противопоставить могущественным кругам? Вот эти напыщенные идиоты в дорогих мантиях — они хорошо устроились. Зачем им что-то менять, к чему лишать себя богатства и власти? Дориан мог бы быть сейчас среди них, сыпать деньгами и раздавать указания мелким сошкам, а дома его бы ждала красивая, но скучная и абсолютно нежеланная жена и, возможно, дети. А отец смотрел бы… нет, не с гордостью. С холодным спокойствием. Так смотрят на артефакт, что точно и без погрешностей выполняет свою работу.

Дориан не был артефактом, и его нельзя было заставить делать то, что ему не по душе. Ни гордость отца, ни сочувствие матери ему были уже не нужны, особенно после того, что отец пытался с ним сделать. А мать — разве любящая мать позволить применить к своему ребенку Магию Крови? Она позволила, пошла на поводу у Халварда. Да и сама хотела видеть своего сына уважаемым магом с хорошей женой, а не мужеложца, не изгоя. Иногда Дориан завидовал простым семьям, где браки не напоминали попытки вывести у породистого скота сильное потомство.

Сейчас Дориан абсолютно свободен от давления семьи, но ему этого ничтожно мало. Сколько еще семей калечат судьбы собственных детей ради власти и сильной крови? Дориан делал все, что мог, чтоб хотя-бы немного изменить сложившееся положение дел, но что может кучка магов-мятежников?

Вестник Андарасте дал надежду не только всему миру. Он дал надежду Дориану. Салае Лавеллан никогда не принадлежал ни к одному из Кругов, но был очень силен, и чем-то он напомнил Дориану самого себя в молодости. Он настоящий, не алчный, не желающий власти, он абсолютно ничем не напоминает большинство магов, встречающихся у Дориана на пути. Глоток свежего воздуха для всего магического сообщества — только ли для него?
Дориан видел в Салае не только Вестника Андарасте, а живое, горячее сердце, способное изменить весь мир.

***

Дориан спокойно относится к шуму — сколько времени он провел в разнообразных придорожных тавернах, потягивая крепленное вино, слушая песни бардов и целуя миловидных юношей? Но здесь и сейчас в голове шумит от гула чужих голосов, а магу нужно привести собственные мысли в порядок. На берегу озера сейчас пустынно, и Дориан наконец-то может задуматься о том, что теперь будет. Столько всего нужно сделать — закрыть все бреши, спасти Гериона, изменить тевинтерские порядки… И еще много-много всего, но вот это — самое важное.

Негромкий голос эльфа прорезает тишину, врезается в виски и прерывает беспрерывный поток мыслей. Будь это кто-то другой, Дориан сказал бы пару ехидных фраз и вынудил бы незваного гостя уйти, или ушел бы сам. Но портить отношения с Салае не хочется, и не потому, что им еще работать вместе. Причина была иной — в отличие от своих разношерстных спутников, Салае не раздражал и даже более того — располагал к себе. Рядом с ним было… спокойно и даже уютно. Это значило куда больше простой похоти.

— Я выпил кружку эля в постоялом дворе и ушел сюда. Кажется, мы с тобой разминулись, — отвечает Дориан, не отрывая взгляда от мутной озерной воды. — Специально искал меня или тоже захотелось уединения?

В бархатном голосе легким кисло-сладким — виноградным — привкусом проносятся заигрывающие нотки, но Салае — упоминает Гериона, задевая свежую рану глубоко в груди. Учитель… Маг напрягается, пальцы рук сжимаются — от отчаяния и злости, но злости не на Лавеллана, а на самого себя. Это он не уберег наставника от скользкого пути. А сочувствие Салае — искреннее, не обусловленное правилами приличия и не приправленное желанием подлизаться.

Сделав над собой усилие, чтоб расслабить руки, Дориан негромко выдыхает и поворачивает голову к эльфу.

— Спасибо. Мы с тобой еще почти не знаем друг друга, но все равно — спасибо, — кивает он. — Герион… Я уверен, он на самом деле не хотел ничего плохого. Может, не поверишь, но когда-то он был совсем другим. Сначала лишился жены, а теперь делает все возможное для того, чтоб не лишиться еще и сына. Честно говоря… Я сам не знаю, как поступил бы на его месте. Не исключаю, что точно так же.