Эмоционально он разрывается между нежеланием и желанием, между прикосновением к недоступной ранее жизни и невозможностью контролировать ситуацию в удобном направлении (это похоже на его гротескно-кровавые сны, из глубины которых смотрят на него строгие синие глаза). Внешне — нет разницы, Рамси придаёт своему лицу должную долю энтузиазма, которая вызывает у отца тень одобрения, застывшую в едва заметном изломе морщинки над бледной, точно обескровленной, тонкой губой. Но потом взгляд Болтона-старшего скользит выше, над головой и немного дальше, теплея настолько, что, кажется, лёд его глаз вот-вот растает и польётся медовой водой. Ощущается как резкая зубная боль, и Рамси понимает, что сжал челюсти до скрипа.
— Это хорошая возможность познакомиться со всеми, — мягко лепечет над головой Домерик, вымахавший за этот год выше Русе, явно желая сказать "друзьями", но не особо обольщаясь. При этом слышится мягкий шелест его волос, которые тот забирает в короткий хвостик, когда они выходят. Времени на сборы немного, выезжать нужно через два часа.
— Наверное, — Рамси неопределенно мотает головой, потому что на самом деле вряд ли кто-нибудь хотел бы познакомиться с ним. Его бы успокоила монотонность работы, любой работы, он ощущает на себе взгляд и говорит намеренно равнодушно, — Будете дарить детям конфетки?
— Читать сказки, — улыбка чувствуется в чужом голосе без необходимости смотреть на лицо и будит в глубине груди, где-то под ребрами злобу. Злобе здесь не место, как не место и какой-то колючей ревности к тому миру, которого можно только коснуться, но не погрузиться в него. С другой стороны, эти дети умрут, а он (так или иначе) займёт своё место среди золотой молодёжи. Наверное — неприятно зависеть от чужой бескомпромиссной воли.
— Ты бы сходил в хоспис на пару смен, чтобы лучше смотреться перед камерой, — фыркает Рамси, демонстрируя Домерику (ему не нравится думать, что у них наполовину общий набор генов) краешек настоящего себя, самую малость. И уходит, ощущая деревянность своего позвоночника при каждом шаге.

Мини-фильм неожиданно захватывает внимание своей нарочитой и выхолощенной идеальностью. Богатенькие детки загнаны в узкие рамки, и на глаза им повешены, как породистым лошадям, шоры, мешающие видеть происходящее вокруг. Они повторяют заученные движения, привычные улыбки. Рамси остаётся только смотреть, покладисто положив широкие ладони на колени и вцепившись в некомфортную ткань костюма (розовых акцентов совсем мало, тонкие нитки яркого цвета вписаны в безлико светлую серость). И пытается поменьше бросаться кому-нибудь в глаза, но при этом цепко оглядывается, впитывая атмосферу и все сопровождающие происходящее мелочи от лёгкой музыки на фоне, до жестов.
Всё это его раздражает. Домерик кладет свою мягкую, не знающую ничего тяжелее учебной рапиры (фантазия на тему боя, танец с игрушкой, только изображающей оружие) руку на плечо Рамси, и тот знает, что не должен её сбрасывать, но тело сильнее его, оно хочет стряхнуть эти пальцы, как незваного паука, и поэтому вся левая рука мелко подрагивает. Он прикрывает глаза на мгновение, и открывает их совсем другими, усилием воли разгладив все свидетельства эмоций на своём лице, которое теперь первозданно чисто.
— А это кто? — Рамси почти не поворачивает голову и едва вкладывает силу голоса в вопрос, но старший сын Русе слышит, выцеживая слова из попутного шума.
— Это же Санса, — слышно, когда он поворачивает голову, ища её взглядом в толпе, — Над ней хорошо постарались.
— Да, на сайте Старков выглядит по-другому, — дрожащие ресницы крупным планом вызывают ассоциации с новорожденными котятами в коробке, пищащими на  грани ультразвука. Он выкармливал таких из пипетки в приюте. Он смотрел, как их усыпляют — тех, кого не забрали в течение двух недель, уже открывших беззащитно голубые глаза и всё равно обречённых. Таким глазам не хватает кровавого блестящего багрянца вокруг.
— Твой мелкий? — слышится сбоку, и Рамси старательно растягивает губы, окидывая взглядом подошедшего к ним. Домерик и Грейджой (взгляд цепляется за запонки с кракеном, а потом за пальцы с лёгким маникюром) обмениваются чинными рукопожатиями, Теон безобидно красуется, выпячивая грудь и выглядя от этого так, что Рамси подмывает сообщить, что куда лучше он смотрелся бы стоя на коленях. И его останавливает вовсе не постоянно маячащая на грани сознания тень отца.

Он уходит от разговора, безобидно тащит с фуршетного стола канапешку, а потом вскрывает скрытую за гардинами дверь во двор, приглашая Домерика с его знакомым. Теон в своём желании выглядеть взрослым и добродетельным делится с Рамси шампанским, точнее, просто впихивает ему в руку бокал, и вынуждает своей компанией изображать пантомимой удивление и наивность, скопированные с фотографий Домерика помоложе. Рамси рассказывает о приюте безобидные истории про дога без двух лап и кем-то выброшенную в канализацию кобру.
— Царство уныния, а ведь тут такие клубы, — сообщает Теон со вздохом, явно желая поговорить именно об этом.
— Я не был, — Рамси пожимает плечами, наклоняя голову набок, — Ты ведь со Старками, да?
У Грейджоя от попытки удержать улыбку челюсть едет в сторону. Он обещает сейчас вернуться, Домерик тоже куда-то исчезает, и он остаётся один в закутке, вдали от взрослых и шума.
— Сюда, — слышится за спиной, Рамси оборачивается и натыкается взглядом на те самые глаза, глаза всех усыпленных котят и щенят разом. Щека дёргается судорогой. Иллюзию хочется сломать рукой, как стеклянный бокал, порезаться и перестать думать о её идеальности. Идеального не существует,
— Привет, — улыбка надрезает его лицо, надламывает, делая более угловатым, он протягивает руку беззаботным жестом, смотрит снизу вверх (Санса выше и подбородком коснулась бы его переносицы), — Ты тоже хочешь сбежать в клуб?
Теон вытаскивает сигареты и зажигалку, и Рамси интересно, попросит она или нет.
— Промо хорошее получилось, — губы зудят, как от анестезии. Пальцы сжимаются.