Безумные шестидесятые.
Время будто напряженная стрела сорвалось с цепи и понеслось во весь упор: конфликты, изобретения, войны и все по новой. Роуз Тайлер любила это время безумно за хорошую музыку и, лоскутные джинсы клеш необыкновенно шли ее успевшей скинуть пару килограмм в бесконечных побегах от ТАРДИС к ТАРДИС (золотое было время!) фигуре, конечно же за моду.
Солнечные игристые зайчики пляшут по ее вязанному топу. Темные круги под глазами надежно скрывали «ленноны». Блик на подсолнухе, широкая улыбка от уха до уха, Роуз позволяет очкам сползти на самый кончик курносого носа, солнце окрасило покрытую легким загаром кожу веснушками. Блик на лазурной незабудке, она поправляет ковбойскую шляпу на выгоревших на солнцепёке пшеничных волосах. Там люди ставят палатки, дарят вещи просто так. Целый палаточный городок, по размерам не уступающий предместью ее родного Лондона, путешествия с Доктором не сделали Тайлер черствой, и та восхищенно хлопала густо накрашенными тушью ресницами; Америка умела поражать масштабами.
Забыть бы о всем и напропалую флиртовать с парнем один в один схожий с Фрэнком Синатрой, только ушастый патлатый. Сердце бьется в такт музыке, она пьяна от эмоций толпы, оставив травку не выкуренной за ухом незадачливого нового знакомого. У него мочки ушей совсем как у Доктора, того, что сгорел, а не того, что ее оставил, не растопыренные правда. А голос, в его голос Роуз Тайлер влюбилась по наследству от матери с родной кровью, та всю беременность не выключала любимые хиты.
Было невыносимо хорошо потеряться среди чужой истории, давать пихать себя руками и локтями, петь о свободной любви и пацифизме, подставлять веснушчатые щеки под смазанные поцелуи, не морщась от запаха травки и алкоголя. Подпевать новому хиту Джефферсонов, прикусывая язык и губы, когда еще не придуманные ноты и слова едва не срывались с ее хриплым, совсем не в ноты и не в такт, зато таким чистосердечным в своем раскаянии, голосом!
Мир воюет, мир любит, мир протестует и все вместе. Живая волна подхватывала ее где-то под Нью-Йорком в чужое время, но не в чужом мире. Так приятно было видеть те же страшные заголовки новостей, смотреть в голубое безоблачное небо, не оскверненное дирижаблями, даже воздух Роуз Тайлер казался иным. Просто иным, не тем, не отравленным ее разбитым сердцем, заледеневшем на холодном пляже бухты Злого Волка в далекой параллельной Исландии.
Нехилый тычок под ребра, толпа волной летит вперед, «Ленноны» слетают с носа и Роуз будто плохая актриса болливудского фильма, подается всем корпусом вперед, лишь бы не разбить чудо-вещь, в карих радужках застыл совершенно искренний испуг, они расширились от ужаса, но Тайлер не сдавалась. Она никогда не сдавалась, это была ее отличительная, дважды безработной и без образования, черта.
У ее надежды фигура военного и улыбка голливудской звезды. Ничего со времени страшных сороковых над небом разбомбленного Лондона в капитане Харкнессе не поменялось. Только улыбается Джек теперь иначе. В его улыбке появилось что-то очень старое, познавшее муку потери многотысячелетнего старца, иных золотистых крапинок в глазах, не заимевших с их разлуки ни одной лишней морщины. Что-то в нем напоминает ей Доктора. Напоминает ей себя. Горит и не сгорает те долгие годы, что он пытался найти Доктора. Пытался найти ее. И Роуз кажется, что когда-то она коснулась его боли открытой ладонью и прикосновение это было похоже на прикосновение к сгорающей, но никак не сгоревшей Бетельгейзе. А после она моргает, улыбаясь шире, счастливая, что Джек рядом, и все ее мысли и подозрения кажутся плохим сном, несварением местного так себе фастфуда.
Роуз обнимает Джека обеими руками, чтобы не повалиться в давке толпы, мурлычет на ухо, подпевая Джефферсонам со сцены, — one pill makes you larger and one pill makes you small, — они друг друга не слышат, так музыка кричит, так люди кричат, так все подвержены какому-то странному трансу, живя одним, протестом к смерти и убийству, любовью к самой жизни, — а знаешь, что, Джек?
Приходится кричать, Тайлер не слышит собственной речи, так легко не думать о тяжелом, о поиске, о времени, текущем сквозь пальцы, о жизни, растраченной в пустую на бесплодные поиски, — как тебя вообще сюда пустили, а? Ты будто только полчаса назад вернулся из Вьетнама, Капитан.