Ваня никогда не боялся темноты.

[indent]Еще когда он был маленьким мальчиком с пухлыми щеками и волосами от солнца выгоревшими и ставшими настолько белыми, что почти светились, он постоянно прятался в гробообразном шкафу опустевшей комнаты одного из его старших братьев, который не вернулся с войны, оставшись лежать где-то между сосен в луже собственной крови рядом со своим близнецом, их отцом и дорогим дядюшкой, который неизменно приносил им леденцы и трепал по волосам, громогласно здороваясь с матушкой и стремясь как можно скорее сгрести ее в объятия своими огромными ручищами.
Они были хорошими людьми - его отец и дядя. Может быть, порой слишком строгими - служба всегда накладывала свой отпечаток, и матери порой приходилось несладко, когда ее беспокойный нрав встречался с приказами отца и брата, которые слишком привыкли к послушанию и выправке своих солдат.

[indent]Он прятался, часами проводя время в крохотном, лишенным всякого света пространстве, крепко обняв себя за угловатые коленки, время от времени чихая, когда пыльный рукав летней гимнастерки касался кончика носа, и тревожно вслушиваясь в глухую тишину их дома, который со смертью большей части семейства стал просто… неуместно огромным. Безмолвной издевкой, памятником когда-то счастливой жизни большой и полной семьи, одной из сотни других, что были разрушены войной.
Иногда Ваня слышал сдавленные стенания матери и одинокие, разрывающие тишину серпом всхлипы - потерявшая в одно мгновение и мужа, и двух старших сыновей, и брата женщина замкнулась в собственном горе, заковала в себя траур, который не оставила, даже когда Ивана забирали из отчего дома гриши, чтобы отправить мальчика в Ос-Альту. И плевать ей было на младшего сына, слишком юного, чтобы поделиться с ним болью, но слишком взрослого, чтобы не понимать совсем.

[indent]На мать он не обижался как в детстве, так и став взрослым уже мужчиной.

[indent]Глухая, чуть душная темнота шкафа поглотила его обиды и слезы также, как и страхи.
И, как оказалось, выпустила из своих недр мальчика, но оставила его детство за лакированными дверцами.

[indent]Холод он ненавидел и старался сейчас как можно незаметнее приподнять плечи и прикрыть шею мехом воротника своего плаща, но Кириган все равно замечает, что ему холодно, и мужчина послушно прикрывает глаза и коротко кивает, ощущая прикосновение пальцев к плечу и сразу послушно делая шаг ко дворцу, лишь одинокие окна которого сейчас источали теплый, чуть приглушенный свет - было уже довольно поздно, и только они с Генералом были немногими, кто вырвался из стен прогуляться по территории. И если полчаса назад крупные снежинки лишь нежно кружились по небу, неохотно оседая на плотной ткани ярко-алого кафтана, то сейчас снегопад уже не казался таким далеким, а крыши столицы совсем растаяли в белесом мареве.

[indent]Снег остается на пороге дворца, мгновенно тая от тепла и оставляя размазанные следы подбитых металлом сапог - Иван вырос среди военных, стал сам важной частью Второй Армии и не мог себе отказать в небольших, разрешенных самим Генералом приятных мелочах, продиктованных и данью памяти семье, лица которой уже начали тускнеть, и банальной практичностью.

[indent]Он проходит в покои, чувствуя себя здесь как всегда несколько… странно. Уже давным-давно не гость, но и свободно притрагиваться к вещам, опускаться на мягкий стул с высокой спинкой, рассматривать карты и корешки книг не станет.

[indent]Как будто он не выучил их точный порядок на полке за прошедшие несколько лет.
Как будто на картах, разложенных по большому темному столу, нет его собственных чуть косых заметок - учителя не стали возиться с упрямым и молчаливым мальчиком, поглядывающим на всех во дворце с мрачной, немного комичной для ребенка решимостью и гордостью, лишь бы скрыть собственный неуют, и с тех пор Ваня держал карандаш только в левой руке.
Как будто в этих покоях не было и его вещей тоже, словно позабытых на полках и в недрах шкафов.

[indent]- Это странно - изменяться… и не меняться больше никогда,  - рассеянно бросает мужчина, украдкой скользнув по собственному отражению в гладкой поверхности двери, которую тут же плотно прикрыл, отрезая весь остальной дворец от полутьмы и почти священной тишины, царящей в покоях.

[indent]Здесь тепло, хотя света все еще недостаточно - пламя свечей в этой комнате всегда резало ему глаза и заставляло их слезиться - и Иван расстегивает пару верхних крючков кафтана, ослабляя хватку плотной, искусно вышитой ткани на груди. Чуть тормозит, упрямо пропуская мужчину вперед, оставаясь у него за спиной, как всегда на шаг-полтора за левым плечом, следуя тенью, след в след.
Но у карты медлит, разглядывает, склонив голову набок, выдерживая недолгую паузу.

[indent]- Еще раз проработать маршруты, люди на границах страдают, не хватало еще, чтобы там начались голодные бунты…

[indent]Иван открыто встречает темный, почти черный взгляд Генерала, ничуть не смущаясь и не пряча глаз сам.
Переступать через стыд и неловкость его тоже научили в этих самых покоях.

[indent]- Здесь есть лес… да, вот тут, - мужчина переступил с ноги на ногу и подобрался ближе к карте, внимательно ее рассматривая, хотя прекрасно помнил все линии, все черточки и обозначения, и если бы Кириган попросил, он смог бы нарисовать ему даже по памяти. - Близко к границе и опасно, но… Наглость - второе счастье, мой генерал. Войска почти окружены, и это единственный вариант. Либо потерять всех гришей, значительную часть сил Второй Армии, либо безымянных извозчих и сопровождающих, что поедут с обозами.