Даже не нужно было спрашивать, всё было написано на лице и в движениях, паузах, натужно натянутой улыбке, глазах. Можно было попытаться вскрыть одним движением, но Рома решает, что не имеет право, и ждет, пока Коля сам расскажет.

— Я как раз собирался заправить кофемашину, — прочистив отчего-то стянутое немотой горло, произносит Пьеро. Слева в грудине, в месте, где рёбра сцепляются над перикардом прочным корсетом, странно зудит. Бугрится свежим рубцом чувств глубоко засевшая, да так и оттого забытая внутри пуля робких мальчишеских беспокойств. Что-то не так, и Анненский это чувствует, как только Королев появляется на пороге их квартиры. Возможно, это лишь игра бунтующего воображения. Бунтующего, несомненно, от гремучей смеси из превратностей судьбы. Рома морщит нос от болезненного укола действительности между извилин и направляется к кухне.

Тишину пронзает легкое шуршание полотенца. Тонкие, слегка подрагивающие волнением пальцы, скользят по вафельной ткани, едва касаясь подушечками синего полотна. Неторопливо, вкрадчиво, нежно. Как будто он хочет детально изучить каждую складку, запомнить, отложить где-то на задворках памяти, чтобы вернуться позже к этому воспоминанию посреди важного эксперимента, как самый настоящий клишированный ученый из старых глупых фильмов. Рома осторожно зарывается пальцами в полотенце, бережно огибает особенно глубокие складки, изучает их изгибы. Затем расслабляет ладонь, одним движением смешивая переменные, удаляя их из своей памяти, превращая полотенце в обычный кусок ткани. В безжизненное, холодное, жесткое, синее полотно.

Они переглядываются и — это выглядит словно немой разговор, в котором Рома отвечает: «ты что-то скрываешь, я чувствую», он неоднозначно покачивает головой и пожимает подпрыгнувшими вверх острыми плечами, контур которых проступает через тонкую ткань белоснежной рубашки. Кофемашина начинает монотонно гудеть и шуршать, а Пьеро устраивается напротив Арлекина и какое-то время сидит молча и любуется с легкой улыбкой. Он неимоверно, невозможно, невероятно рад и счастлив видеть его здесь, рядом с собой.

Любовь пьянит, дурманит, затягивает отупленный взгляд Анненского тяжёлой поволокой. И так каждый раз. Ему хочется так много сказать, но не находит подходящих для этого слов. Роме хочется так много показать, но нет для этого пока возможности. Ему хочется многое, Пьеро хочется верить, что, хотя бы он Арлекина не разочарует.

Садится рядом тихо, словно маленькая птичка, с тихим шорохом. Кажется, ему и правда подходит этот образ. Они же действительно как две птицы в запертой клетке папы Карло. Рома легким касанием притрагивается к руке Коли, горячие пальцы и такая же ладонь. Он не спешит сжимать его руку, мысленно наслаждаясь каждым прикосновением и медленными движениями. Все тихо и спокойно, он дома, с ним, живой. Больше ничего и не нужно.

Кофемашина пищит, как команда «отомри», Пьеро откупоривает коньяк, нюхает горлышко и коротким движением руки выплескивает в подставленную чашку, в соотношении, приблизительно, один к двум, слабо представляя, что вообще из этого должно получиться. Он, вообще-то, предпочитает чистые напитки, о чем бы не шла речь. На стол ставятся фрукты, второпях ссыпанные в пиалу конфеты «мишка косолапый» и, конечно, целая стопка тостов на тарелке, промазанных вишневым джемом. Пальцы рефлекторно тянутся к пульту, чтобы выбрать и включить нужный фильм.

— Вот, держи, — Рома улыбается довольно, сияя от счастья, как ёлочная гирлянда, ставя перед Колей кружку со свежезаваренным напитком. — Может быть, это избавит тебя от кислой гримасы. — Смеясь, он заигрывая подмигивает и продолжает, — возле Эрмитажа открыли новогоднюю ярмарку, давай сходим? Говорят, там на цветной карусели можно прокатиться и даже посмотреть на шоу с цыганами и медведями. — Стряхнув чашку от капель, Анненский опускает ее на подставку кофемашины и надавливает дважды клавишу с американо — посильнее, чтобы точно сработало. – Медведи, хороводы, карамель на палочке, должно быть интересно!

Однако всё самое интересное начинается позже, когда знаменитую фразу Ивана Васильевича «Танцуют, все!» перебивает уведомление на телефон, когда оно превращается в предвестника беды. Верить в чудеса оказывается слишком по-детски, ведь за столько лет жизни Пьеро вполне уже довелось ощутить на себе то, насколько жестокой может быть судьба, если проверить человека на прочность, если захочет его поломать, словно ненужную игрушку, которую ребёнок выбрасывает оттого, что его она более не интересует. В эту самую минуту Рома ощущает себя побитой куклой, наклоняется вперёд и, найдя локтями опору в поверхности стола, роняет голову ниже, пальцами обеих ладоней скользит в копну волос, цепляется за пряди не сильно, лишь бы окончательно не упасть и не удариться лбом о гладкое подобие дерева. Смирение ведь когда-нибудь должно будет случиться? Потому что прекрасно понимает — в какой-то момент не выдерживает; знает ведь, от кого эти уведомления, знает и то, что за этим последует, всегда одно и тоже. Тяжёлый вздох срывается с губ, вынуждает в горле ощутить вполне очевидный спазм, ведущий напрямую только к одному исходу.

— Это от него? — Ладони скользят к лицу. Худшая возможность провести праздничный вечер и ночь, более болезненно это уже не сделать. Новый год проходит мимо него, оканчиваясь ровно в тот момент, когда Пьеро успевает раньше Арлекина схватить телефон со стола. Он прячет руку с мобильным за своей спиной и делает шаг назад, в сторону холла, отрицательно качая головой. — Не отвечай. — Да, чудес не бывает, и желания, оказывается, не исполняются. Судьба всё ещё ужасная сука. — Давай отключим телефон, давай сделаем вид, что оставили его дома, а сами уедем куда-нибудь за город? Коль, я так долго ждал этой ночи и праздника, который мы должны встретить вместе. Без биты, душных подвалов и заброшек, иначе мы никогда не вырвемся из-под его власти.