Новые вещи и открытия о взаимодействии человеческих тел Ровер воспринимал с легкостью и Ровно. Если оно возможно - значит возможно, если это делал его человек и если оно впитывалось в концепт мира, понятный и допустимый Ровером - значит возможно, нужно разобраться, принять, привыкнуть и повторять-применять, если войдет в рутину и окажется чем-то хорошим. Вот и поцелуй так: принял в легкостью, потому что ему не впервой облизывать Цзияня и работать "языком", а теперь, с новой физиологией, появилось лишь новое место, которое можно облизывать. Неизменно проявлять внимание, одобрение и привязанность. Потому он не умел, но делал то, что оказалось можно, то, что видел в видел в фильмах и слышал в песнях, что аж приснилось, а теперь вот наяву, с его человеком - тоже возможно. С новыми звуками, с новой тактильностью, где из-за ракурса даже нет глаза открывать, потому что ничего особенно не видно, лучше с закрытыми, да.

- Цзи...

К смене интонаций коты были особенно расположены, запахи и звуки для них куда важнее зрения большую часть времени, потому не смог не уловить, как прозвучал его человек. Непривычно, по-новому, но не похоже, что разочаровано: ему нравилось, он возбужден, он пах возбуждением, уделял внимание и внимание принимал. Значит, такое звучание - хороший знак, как и стоны, как и то дыхание, что менялось, когда они ласкали. Значит, будет считать это сигналом. И тоже так делать. Что отметил более выразительным нажимом и движением на члене, сбивчиво выдав пол-стон в чужие губы.

- ... мр-р~
А вот когда Цзиянь задел у основания хвоста, пока Ровер и без того возбужден, а затем коснулся ягодиц, половинчатый кот непроизвольно вздрогнул, немного дернулся повернул лицо, чтобы непроизвольно посмотреть, понять, успокоиться. Ему не страшно, он доверял своему человеку - просто рефлекс, реакция на новое движение, на иное взаимодействие, к каким непривычен, не знаком. Что-то такое... что-то такое было во сне, но Ровер тогда ничего не видел, не смотрел, и не очень уверен, что именно ощущал. Кроме того, что его человек выглядел счастливо, а он сам испытывал что-то новое и не отталкивающее, делавшее внутри сложно, но хорошо. Как именно это случилось - не помнил, не знал, ведь на то и сон, да? А они не всегда совпадали с реальностью, это Ровер уже выучил. И вновь задрал хвост, оставив тот неподвижным в воздухе. Чтобы Цзиянь трогал, касался. Чтобы понять, что то делал, хотя не сказать, что приятно: нечто слишком вместе с пальцами терлось между ягодиц, и на подкорке оно не очень стыковалось. Хоть и не вызывало отторжения, ведь то делал его человек, а его человек почти всегда делал приятно. Когда не был глупым.

Однако чужие слова, действия, губы и затылок, за который потянули, почти сразу вернул внимание обратно. Снова целовать и касаться губ языком, и заглядывать в глаза, когда не целовались, когда было удобно смотреть. Тон слов, их звучание... Роверу такой тон нравился. Он будоражил, возбуждал, пробуждал игривость и... доверие. Правда, слова не совсем понятные. Всё-таки Ровер знал о людях, их возможностях и привычках не то чтобы много.

Надо что-то ответить, а разговаривать не хотелось. хотелось только ласкаться и облизывать, в том числе целуясь. И не забывать дышать, и не подавиться, и не подрать ничего выступавшими немного клыками. И сглатывать периодически от непривычки, ведь действий много, слюны много, воздуха много-мало, да. Так ещё надо что-то ответить, разобраться, чего хотел Цзиянь, о чём говорил... могли это понравиться и Роверу? Ведь если так - то и он хотел тоже.

- Одновременно... ты меня, я тебя... - сглотнув, он ненадолго оторвался, заглядывая в глаза. Немного двинул задом, не отталкивая, но вынудив пальцы пройтись между ягодиц ни то иначе, ни то чуть уткнуться, - как это, Цзимр-р? - Ровер просто не мог в полной мере представить и понять, что его человек предлагал, что подразумевал, что так страстно желал сделать. Но если тот сможет пояснить, а не как часто прежде, то Ровер  обязательно поймёт, и непременно сможет представить. И сделать тоже сможет. Заглядывая прямо в глаза.

- Нечесн-мр-о, - профырчало-мурчало выдал, заглядывая дурными глазами в чужие дурные глаза, по-разному, но о дурости, о желании друга друга, внимания, ласки и прикосновений. - Ровер ничего не знает, а его вынуждают выби-мр... когда всё звучит как то, что Ровер хочет, - не давая от себя отдалиться, он сильнее вжался в чужую грудь своей, чтобы точно сердцем в сердце, чтобы даже руке не протиснуться, чтобы сосками задевать друг другу, едва уловимо вздрагивая. По весьма очевидным причинам, ведь ничто из факторов, делавших Ровера особенно отзывчивым и возбудимым, никуда не делись. И хорошо, что его человек это приветствовал. Но плохо, что забывал о том, что Ровер не имел вообще никакого опыта и о людской ласке ничего не знал, действуя так, как делали коты и как что-то мог подглядеть в фильмах или рекламе.

Кажется, Цзиянь очень хотел, чтобы они облизывали друг друг друга одновременно. Потому что сразу это упомянул, потому что глаза сильнее заблестели, и член тоже - если честно, не факт, что он(и) не кончит ещё до того, ка кони дойдёт до подобного, ведь его человек был долго возбужден, а котик пока не выработал выдержку. Ровер не очень внятно себе представлял подобное, но то, что представлял - нравилось, интересно, любопытно, попробовать бы, а какие будут ощущения... Привлекательно.  Но и целоваться - тоже нравилось, потому что можно играть с языком и губами, можно осторожно даже зубами воспользоваться... Да, все мысли нравились! От всех становилось жарче и отзывалось в члене. Такими темпами он в первый раз за сегодня действительно скоро кончит.

Он шумно облизался, устроив свободные пальцы на чужом плече и чуть игриво сделав царап, чтобы Цзиянь не забывал про половинчатого котика, да, пускай и даже вздрогнул от второй руке - двойной сдавленности - на членах. Сглотнул, на пару секунд зажмурившись, выпрямив спину.

- Во сне... мр-... - чуть вздрогнул и дернул хвостом, когда человек немного надавил на вход. А там, знаете, не стена и дверь, потому даже в тугое в непривычное, но самую малость войди совсем не проблема, - трогал как-то ещё, - тяжело, томно и как-то... сдавленно, но совершенно не испугано, вновь сглотнул. Пытаясь вспомнить. Там было что-то похожее, но мытое, но без картинки, без понимания, что и куда, а сейчас, сейчас...

- ... странно и иначе, как... как никогда прежде не мр-трограл, - он потянулся к губам, чтобы снова поцеловать, не давая тем надолго оставлять на дело.

- Ровер хочет всё, что сказал его человек, Цзи-мр... не выбирать - всё... хочу. С Цзимр, - лизнув языком губы, скулы, ухо, а там, высунув язык, снова потянулся за чужим. - Цзимр, я снова скоро буду всё... если можно ещё раз... выбери его, Цзимр. У нас будет время, чтобы точно это сделать, - Ровер уже понял, что когда кончаешь, нужно хотя бы немного времени на "перезарядку", даже если мало, когда уровень удовлетворения крайне низок, а "голод" очень выразителен, а всё равно оно требовалось, так что время будет. Чтобы устроиться как удобно. Чтобы увидеть с новых градусов.. и слизывать запахи возбуждения... Почти прикусил чужую губу, вовремя оторвавшись от чужих губ и очень шумно, тяжело вздохнуть. Выбирать. Сложно выбирать, когда речь о голодном весеннем котике, любившем своего человека. Любопытного и отрывшего для себя целый новый мир.

С какой-то стороны жаль, что Ровер всего этого не знал, как и жаль, что не мог дать Цзияню всё, чего тот хотел, за раз и сразу. Тогда точно знал, что ему самому нравилось и что стоило бы повторить, а может даже взять за привычку. Но это только с одной стороны, жадной и торопливой, какими иногда бывали коты. С другой же, всего и сразу Ровер бы непременно не выдержал со своей-то чувствительностью, да ещё и как так - не распробовать всё по-отдельности, по-разному, весь спектр собственных возможностей, открывшихся с новой стороны? То-то же, хотя ничто делу по итогу не помогало, вот.

Чего Роверу абсолютно точно не хотелось - так это разговаривать. Вот вообще. Слова надо подбирать, думать, а там ещё и вдруг Цзиянь не поймёт, что его половинчатый котик пытался сказать в своём возбужденном состоянии - вот точно не хотелось. Другое дело - это мурчать, мрчать, бухтеть, кряхтеть, стонах, дышать и издавать целую гамму звуков, появлявшуюся при скрещивании двух противоположностей; так, чтобы оно откликалось в его человеке, чтобы он от того настойчивее ласкал и обожал ещё сильнее. Если Цзиянь будет говорить - это ничего страшного, лишь бы говорил о них и Ровере, о любви и великолепии, о том, как тому повезло, ведь так и было: Цзияню в самом деле повезло, и великая кошачья самооценка тут не причем, просто посмотрите, да.

Потому охотно целовался, отдаваясь этому процессу, раз из предложенных самом же человеком Цзиянь выбрал именно этот. Роверу в самом деле всё равно, он пока не понимал и не знал разницы, для него лишь то важно, что ему дарили ласку и хотели трогать именно его, потому что выбранный, потому что особенный, потому что - они близкий круг друг друга. Друг для друга. Любили.

Ровер не анализировал и не отслеживал за тем, что происходило, просто отдавшись ощущениями, слушая тело. Которое само реагировало и давало ответы. Когда они вот так вот целовались, когда своим весом он надавливал на руки, сжимавшие члены, когда при этом двигались - это вызывало бурю ответов и звуков. А то, что Цзиянь делал, внизу, у зада - Роверу неизвестно и непонятно, каково оно могло быть, как, для чего, зачем и до какой степени, это для него непривычно и неизвестно. Но не страшно, потому что доверял своему человеку. И хотел ласки. Всей и всем, какую только тот способен был дать, к какому только расположено собственное человеческое тело, такое странное, но всё-таки имевшее некоторые... преимущества.

На самом деле, и без того был близок к тому, чтобы кончить. Поцелуи подстраивались под ритм на членах, а ещё под пальцы... ну, буквально в заду. Что странно и напрягало подкорку, которая держалась в напряжении, но Ровер старался об этом не думать, только рычал еле слышно время от времени - то инстинктивное и от незнания, мало зависевшее от него самого, не от страха или опасения. Но затягивание в поцелуи и отвлечение на ощущение в члене подобное нивелируя, и можно было - простому человеку - сказать, что подобные звуки и местами чуть более агрессивные поцелуи лишь вносили остроту, делая опыт особенным и неповторимым, не как с любым из простых людей, не бравших начало от совершенства.

Он вот-вот, вот сейчас, ещё чуть-чуть и точки кончит, с таком-то нажимом, ведь на деле много времени вовсе не нужно и... и... по спине от самого низа пробежала искра, заставившая отлипнуть от чужих губ, выпрямиться в спине и чуть упереться о чужую грудь, выпустив коготки. Ровер широко распахнул глаза, кончив с громким мычащим мр-р, перешедшим в томное ма-ау. Ноги тряхануло мелкой дрожью, и стало приятно-приятно. Знакомые ощущения, которые так нравились. И ставшая ещё более влажной и липкой рука.

Облизнувшись, с частым сердцебиением он уткнулся в чужое плечо. Но не для того, чтобы там устроиться, а для того, чтобы тут же сделать "цап" зубами - от переполнявших ощущений. В стольких местах сразу, прямо как во сне, но только отчетливо и по-настоящему, что голова плыла, шла кругом и растворялась.

- Не убирай, Цзимр-р-р, - облизнувшись, он сверкнул дурными глазами на лицо своего человека, прежде чем провести по месту укуса языком. - Ласкай дальше, Цзимр. Глубже, я... Ровер хочет знать, Цзимр, - сглотнув, он чуть поддался назад, немного сильнее насаживаясь на пальцы. Непроизвольно предупреждающе тихо рыча, что снова - дело инстинкта, а не его воли или злого умысла. Снова облизнулся, убрал руку с членов, не ставших мягкими, но потерявших часть твердости. И, раз рука освободилась, принялся ею водить по чужому животу и бокам, немного медитативно, поцарапывюаще и с едва уловимо вздрагивающими время от времени  пальцами. Тело после того, как кончил, одновременно и расслаблено, и крайне чувствительно, потому половинчатому котику трудно было его в полной мере контролировать.

- Ровер всё хочет знать, чтобы ласкать. Чтобы Цзимр ласкал. Чтобы любил. Лучшего половин-мр котика, - не очень внятно, потому что где раз лизнул, там и вылизывание: сначала отвлекся на пальцы, притянутые с члена, а там и вернулся к укусу, чтобы вылизать, чтобы перейти на шею, вниз, ко ключицам, и всё тщательно. Без слов, но не молча, ленно прикрывая глаза и лишь иногда частично поднимая их на Цзияня, чтобы уловить и запомнить реакции на его лице. То, чего не способен был увидеть и запомнить в форме кота, реагируя на зрительное куда меньше, чем на запахи и звуки.

Слишком много желаний не у одного Цзияня - у Ровера, вообще-то, тоже. Он разве что не способен сказать, как именно их воплотить и как те выглядели на деле, но ведь точно знал: хотел ласки, хотел трогать, хотел тереться, хотел узнавать новое, хотел сделать это несовершенное тело чуть более полезным, ведь оно не только острым зрением и способностью ощущать сладкое обладало, но и, ну... вот такими вот странными свойствами спариваться. Не только членами, не только с самками, не только для продолжения рода, не только в какой-то сезон и ещё ряд разных "не только". Ровер не жадный, но любознательный и требовавший внимания, ласковый и любивший, когда избранный им человек проводил время с ним, ни с кем иным (потому что неизменно никто не мог дать Цзияню большего и быть лучше, чем его котик, да).

Ему не нравилось не знать и не уметь, но мысли за это не цеплялись, потому что Ровер не просто намеревался, но уже исправлял это, не давая своему человеку больше тормозить и уходить от "ответов": он ведомый, пока учится, но у такого ласкового котика на познание азов нового мира много времени не уйдёт, потому надолго ведомым не останется, они не просто сравняются, но  Ровер ещё покажет, что котики вообще-то способны быть лучшими во всём, даже если это изначально не "их".

Не понравилось, что Цзиянь вытащил палец. Не потому, что это было очень приятно - скорее даже наоборот, если честно. Просто Ровер попросил, сказал, чтобы оставил. Ведь любопытно, очень. А ещё Цзиянь что-то сделал, ка-кто коснулся, и Ровер был бы не против испытать это ещё раз, и ещё... а как так, теперь-то? Он недовольно причавкнул, впрочем, от дальнейших ласк отказаться оказался предсказуемо не способен.

Последовал на своим человеком, сдвинувшись. Всё также сверху, но в ещё более привычном положении. Обычно Ровер дремал на чужой груди в обеих своих формах, как и мял, как и отвлекал от неважных дел. Сейчас у неё появился ещё один повод случаться почаще, похоже.

Видя голодный, полный желания взгляд, Ровер облизнулся и устроил свои руки вокруг чужой шеи, чтобы можно было и контролировать, и упираться, и поцарапывать коготочками шею, скулы, где-то даже плечи. Иметь опору и возможность повернуть чужое лицо куда следует, если Роверу покажется, что человек смотрел не туда. "Нагло лапой", да, кот он и есть кот, прямой в своих нуждах и желаниях.

Внимательно следил и запоминал всё, что Цзиянь делал, активнее всего реагировал хвост, немного вдрагивали уши, а ещё зрачки то и дело подстраивались. В какой-то момент даже лизнул измазанные пальцы, потому что разве имелся вариант, в котором бы не лизнул, не попробовал? Не вкусно, но и не отвратительно. Никак, по большей части. Но Ровер всё-таки оставался собой, потому позволил себя ласкать, зажмуривая глаза, мурча трактором и ловя по телу легкие подрагивания, ведь он очень чувствителен после разрядки - так вдвойне, хоть и каплю успокоился, словно сонливый. У него по-прежнему молодость и весна, потому нет, так быстро с концами не успокоится.

Чужая ласка не помешала немного помешать планам и всё-таки вылизать пальцы, причмокивая и поглядывая на Цзияня полуприкрытыми глазам, чтобы наблюдать за реакцией и подстраиваться - хотелось неизменно вызывать самую яркую, чтобы ощущалась по чужому телу и звукам, которые мужчина издавал. Но со второй попытки всё же удалось и вновь руку увлажнить, и призвать Ровера приподняться: для того руки и у шеи и устраивал, чтобы опереться, грациозно изогнувшись в спине, когда немного привстал. Попутно, прежде чем опуститься, сделал кусь мочки уха, облизал её, ушел шубами к скулам и шее - там тоже облизал и обвел губами, возясь и копошать, пока коготки можно неизменно почувствовать всё там же, ведь рук не убирал. После немного прогнулся назад, всё также не отпуская, позволяя себя зацеловывать и дарить ласку, когда дыхание-мурчание немного сбиты, то и дело "вздрагивали".

Пристроившись задом, Ровер поерзал поверх пальцев, пытаясь занять лучшее положение. Очень странно и непривычно, очень-очень. Но так у людей нормально. Когда вроде бы оба самца, но всё равно что-то самки? Очень странные создания. Но Ровер не против, ведь так можно получать больше ласки и выражать свою привязанность. На то людские тела и не кошачьи, да.

Убрав одну руку от чужой шеи, он завёл её назад, к заду, а затем и вторую, чтобы ка-кто интуитивно чуть раздвинуть ягодицы для чужих пальцев (из-за чего изогнулся ещё сильнее), и немного насадитсья - как получалось, как мог. Преодолевая непривычку си чуждые, странные ощущения. Рыча, но глядя искоса совсем не злобно: с жадной жаждой знать, нравилось ли человеку, так ли полагалось, с любопытством, игривостью и... чего скрывать: откровенным желанием завлечь, привлечь, соблазнить , тысяча и один раз пометив как своего. Если для этого надо повернуть лицо так или эдак, посмотреть, быть шумным, милым или каикм-то ещё - котик запомнит и будет действовать точно так, как было выдано больше всего реакции и отклика его человеком. Ведь всё это - ради Цзияня. Для него. Потому что Ровер любил. А новое тело хотело ласки точно также, как и старое, разве что получать могло её ещё и так. Но всё от того же - Цзияня.

- Цзимр-р ~ мой, - прорычал, одновременно с тем мурча. Облизнулся, зажевав губу. Старательно. Внутри Ровера многое сейчас происходило, и как ни крути, ему требовалось это переварить. Старательно насаживаясь на пальцы, но делая это не торопливо, а так, чтобы дыхание Цзияня было каким угодно, только не спокойным и ровным. - Мой.

Если бы Ровер знал, что такое Ящик Пандоры, то точно бы сказал, что его человек такой открыл. Не с чумой и несчастьями, но отзывчивостью и аппетитом, о каком даже не полагал - и с которым теперь придётся как-то уживаться, не имея выбора, потому что его сделал котик, приняв этого человека в свой близкий круг и сделав центром мира (вне себя самого, разумеется). Но Ровер таких сложных вещей не знал, потому что было котиком. Приземленным, прямым, не сложным и понятным. И понятливым, если ему то было на руку. Так что ничего не усложнял и просто принимал ситуацию как есть, получая в ней то, что так необходимо, даже если до недавнего времени не знал, что так вообще можно, а тела людские вот так вот способны. Можно, способны. С человеком - его - любимым. Которого выбрал не ками, но сам Ровер.

Мыслей в голове, чтобы настоящих, на самом деле не то чтобы много, потому им совсем ничего не стоило совсем испариться, не думать - даже когда у котика теперь большой мозг - было достаточно просто, особенно когда на первом месте природа выставила иные вещи, что теперь мешалось в двух разных сущностях. Потому отдавался ощущениям и запоминал их. Свои и чужие, что их вызывало, как оно работало, даже если не всё понятно - ведь работало же. То, что было приятно и то, что опасно - две вещи, который надо запоминать, учитывать и подстраиваться.

Несмотря на непривычные ощущения внизу, его человек неизменно близок и горел, сердце билось всё также часто, а это означало, что всё в порядке. Он перехватил поцелуй шумно и жадно, почти бормоча в своей бессловесной попытке передать, сколько всего испытывал, хотя вообще-то всего лишь котик, как так, что оно вдруг ему всё дано. Именно потому для того, чтобы Ровер стал сплошной реакций и ни о чем не думал, многого не понадобилось: достаточно лишь целовать его, достаточно лишь трогать вокруг хвоста, достаточно тереться и целовать, странным образом лаская внутри, задевая иногда что-то, отчего столь дикое действие приобретало смысл. Этого достаточно для того, чтобы Ровер вновь забыл, как разговаривать, отдавшись своему телу по полной.

Одна из рук потянулась к чужой, что у хвоста, чтобы задержать её там. Простонал в губы, чтобы трогал, чтобы не убирал. Да и Цзиянь наверняка сам чувствовал, как едва уловимо дрожали и периодически вздрагивали не только ноги Ровера, когда тот трогал там, продолжая стимулировать внизу и целовать. И слышать тоже мог, точно также как Ровер: его человек не звучал разочарованным, значит, всё как надо. Значит, не уберёт руки и будет продолжать, зато свои теперь мог убрать Ровер, чтобы обхватить за шею и не отпускать. Так можно ближе прижиматься, так можно делать царап, так удобнее целоваться.

Он не думал и ничего не говорил, сил на то и выдержки откровенно не было. Возбуждению на то, чтобы вернуться, много временем не потребовалось. С такой-то стимуляцией оно и неудивительно. А тело лучше знало, что делать, даже если Ровер без понятия, как оно такое несовершенное, но занимательное, работало: Цзиянь мог почувствовал, как его половинчатый котик непроизвольно толкался вперед время от времени, как затем насаживался на пальцы, как периодически расслаблялись мышцы, которые тот растягивал, чтобы затем вновь обхватить, и как немного дрожало у основания хвоста; впрочем, мурчащие стоны и тяжелое дыхание тоже будто дрожало, издавая очень странные звуки. Лишенные разума совершенно, но и - совершенные; для соблазнения и отклика, для того, чтобы желать их продолжения, чтобы понимать, что такая ласка котику не нравилась. Прямо в губы, жадно-жадно, если иногда приходилось брать воздуха. Вот от этого всего полон слюней, а в голове буквально гудело от ощущений, но это именно то, что нравилось - Роверу всё нравилось. И ощущать вновь затвердевший чужой член нравилось, и вновь возбудившийся свой, то и дело тершийся о чужое тело - тоже. А всякую ерунду пускай его человек говорит: у Цзияня это хорошо получалось. У Ровера только же и выходило, что мур-стонать "Цзимр" в губы, иногда не договаривая, и проглатывая.

Можно назвать Ровера эгоистичным в своём поведении, потому что занимался своими ощущениями, но... тут никакого злого умысла, а лишь оттого так, что он котик: котики знали, что люди испытывали счастье и радость, когда ласкали котиков и когда котики позволяли ласкать, потому из этого Ровер и исходил, не видя ничего дурного в своем поведении. Да и было ли в том что-то дурное, ну?

Ровер был настолько переполнен стимуляциями, что, если честно, даже не заметил, когда снова кончил, даже не подозревая, сколько прошло времени: уже знакомая волна накрыла его поверх прежней, вмешавшаяся во всеми прочими ощущениями. Он совсем "поехал", потерявшись в них, и провалился в состояние почти безмозглое, расслабленное и ласковое. Что не помешало и за ухо цапнуть, и за плечо, вновь став облизывать после - лениво, но настойчиво, потому что некоторые вещи в природе срабатывали сами по себе, как и выпущенные слегка когти застывших в чужой коже рук. Так и будет делать, пока совсем не измотается, если только Цзиянь не остановит, если не нравилось.

Отредактировано Rover (2025-08-03 16:20:51)

Ничего сложного: Ровер любил ласку и Ровер получал ласку, всё, вот так просто. Он знал, что его человек любил, ощущал себя рядом безопасно, а потому принимал и любил в ответ. И ничего для котика толком не изменилось, ведь он желал и нуждался неизменно всё в том же. Просто теперь оказалось, что его человек годился - способен покрыть - куда больше, чем допускал Ровер и, если по-честному, никто другой теперь не нужен вообще. Зачем. Для чего? С ним комфортно, безопасно, хорошо. Цзиянь любил мурчание Ровера, а Ровер мурчал для него. Теперь не только мурчал и не только он.

Не против и лежать, почти не заметив разницу, немного одуревший и до сих пор не отошедший. Разве что хвостом двинул и когти немного сильнее выпустил, когда Цзиянь убрал пальцы. Поднял бы голову с вытянувшимися ушами, но слишком ленив и разбавлен, так что лежать поверх человека и остался, ненавязчиво вылизывая и играя когтями.

Он даже не заметил толком, когда ласка успела прекратиться и возобновиться, разве Цзиянь вовсе прекращал? Нет же: трогал, целовал, говорил какую-то повторявшуюся ерунду, от которой тем не менее внутри приятно и расползалось удовлетворение, потому что только слова великолепия и обожания стоило озвучивать своему котику.

Потому конечно же охотно отзывался, очень чувствительный и отзывчивый, едва вздрагивавший время от времени, чего не замечал (такое и у котов происходило, но то просто спазмы мышц, не связанные возбуждением и стимуляцией). Подставлялся, жмурился, рассматривал, касался языком, мурчал, томно и очень по-домашнему, как и любой настоящий котик, создававший ощущение дома с камином.

Когда Цзиянь озвучил свои намерения, достаточно долго того рассматривал, разминая пальцами, а после двинул ушами и с привычным "мр-р". Чтобы самую малость оттолкнуть, грациозно потянуться (разумеется, красуясь, потому что они оба это делали, даже если воспринимали привлекательность совершенно-совершенно по-разному) и перекатился на спину. Хвост к призыве качнутся и зашевелил кончиком, а мурчание стало громче, слишком откровенно приглашая.

- Ни о чём не думать, пока Цзимр-р-р~ ласкает губами, - барское одобрение на ласку. Роверу не очень привычно быть на спине, но так он сможет дать своему человеку больше мест, которые можно облизать, а ещё наблюдать за ним так, казалось, станет куда удобнее. Облизнулся, блестя глазами.

Отводить взгляда и не следить за человеком Ровер не собирался, потому с игривостью, интересом и выжидающим желанием, какое способны транслировать коты своим очень особенным взглядом. И то, что наблюдал, конечно же нравилось: как человек возился, как смотрел, как сокращались его мышцы (от этой части картины кончик хвоста активно извивался, хотя Роверу не очень понятно, отчего, что это потому, что оно красиво и привлекательно), как облизывался, отчего Ровер делал тоже самое, как распоряжался чужими ногами, чтобы открыть себе больше поле для ласки. А коти позволял это и вёл себя послушно, потому что хотел ласку, хотел больше знать о том, как это можно делать людскими телами, как ощущалось. Да и просто - не имел причин не быть послушным, попросту желая внимания и чтобы было приятно. Всё ведь неизменно исключительно просто. Тарахтел волнами, и в зависимости от того, ловил ли чужой взгляд, говорил ли что-то его Цзиянь, становился громче или тише, изадвая "мр-р" на каждое обращение к себе.

- Заласк-мр-р, - облизнулся, глядя в золотые глаза своего человека прямым взглядом больших глаз, таких же плескавшихся, как и те, что напротив. Залижет. Заласкает. Оботрет. Зацарает. И метку. И соски поочередно. И смотреть будет, и дышать в кожу, и узнает, что Цзияню больше всего нравилось, когда Ровер трогал, они ведь оба ещё не знают, да? Но это всё - потом, оно всё - нравилось, но - потом, да, потом. Сейчас желал получать ласку и внимание, всё то, что обещал Цзиянь, всё то, что не делал прежде, из-за половинчатый кот нервничал и из-за чего в итоге таблетки пил да странные сны видел. А кончик хвоста жёрг-дёрг, а глаза от прикосновения к метке полу-хажмурились, потому что очень приятно, потому что отзывчивой волной от ладони волной по всему телу, с ласковым звонким "мр-р".

- Цзимр-р-р~

А затем потянулся, потому что никогда не стоило удерживаться от того, чтобы покрасоваться. Заодно поерзал, чтобы ощутить положение ног и Цзияня над ним. Невесомо пройтись по чужим плечам, прежде чем устроить руки под подушкой. Просто чтобы не трогать, чтобы дать своему человеку не провокацию, но возможность ласкать и беспрепятственно целовать где и как вздумается. Пока хватало собственного терпения. Пока достаточно просто мять подушку под головой, оставляя в ней следы от когтей, но дырочки недостаточные, точечные, так что не порвать. А взглядом всё смотрел, щурясь то сильнее, то не щурясь, но неизменно - наблюдал. И отзывался. Вокалом и телом, телом - особенно, ведь оно говорило лучше и больше слов. В случае Ровера, по крайней мере.

- Цзимр-р-р~ мр~

Когда очередь дошла до ласки внизу, произвольно-непроизвольно поддался вперед, приподнимаясь в пояснице. Ровер гибкий, ему не сложно, ему вообще-то нравилось выгибаться, потому что там больше занимало, походило на игру и испытание, а вызов - это вполне себе про и для котика. Так и хвосту чуть больше пространства для движения, и Цзиянь так ближе... его губы так не имели шанса промахнуться, а заглотнет непременно глубже, да, потому что неосознанно немного толкнулся, в какой-то момент вынув руки из-под подушки, более не в состоянии проводить себе испытание. Зарылся с так и выпущенными коготочками в чужие волосы, чтобы даже не думал останавливаться, да. Ведь котику нравилось. Котик пялился вниз, немного опуская лицо, с любопытством, желанием и довольством. Немного приоткрывая рот для беззвучных звуков, которые время от времени сменялись то рычанием, то стонами, то мешаниной всего на свете. Потому что от того, сколько мест - и как - Цзиянь трогал, у него ноги и поясница немного вздрагивали, и даже едва уловимо увлажнились глаза из-за изобилия стимуляций, которые очень нравились, но переносить которые - совсем не просто. Что не повод прекращать, вот уж точно нет! Коготки тому свидетели, как и задние мышцы, увеличение числа пальца будто даже не заметил.

Возбуждение вернулось достаточно быстро, потому что Цзиянь делал всё, чтобы на передышку много времени не ушло. Роверу нужно немного больше времени теперь, чтобы кончить, но его организм заведен и "не кормлен" так, как следовало по молоду и весне, когда была пара, когда его избранный человек...

- Люб-мр~

Когда Цзиянь выпустил член, поцеловав, это понравилось и не понравилось одновременно. Потому что они, кажется, встретились взглядом, и губы на головке, и пальцы вошли глубже, снова задевая что-то чувствительное, отчего ноги плохо слушались и было так натянуто, но хорошо, уже знакомо. Совсем не молчал, издавая россыпь звуков, и пускай в этот раз продержался дольше - всё равно по итогу кончив, не имея с таким человеком никаких шансов, шумно, вокально и плеснув тому на лицо.

Всё это время держал зад приподнятым, но после такого опустил, потому что волна по телу и невозможность себя сдерживать как бы то ни было совершенно. Из-за чего вышло лишь сильнее насесть на пальцы, издав громкий рычащий и продолжительный стон, не прекращая дуреть, а вот использовать слова - определенно, прекращая и забывая как. С чужими стонами, застрявшими в ушах, такими звучными и располагавшими, подтверждавшими, что компания котика - самая лучшая и нравилась. Потому рук из волосы так убрать и не смог, пальцами зарываясь, перебирая, разминая, но сильно не царапая, будучи на удивление нежным, несмотря на рычание и в целом грубоватую от природу в момента спаривания кошачью натуру.

Никакой злопамятности. Той, которая взаправду заседала и мучила изнутри, ища момента мести - ничего подобного Ровер по отношению к своему человеку не чувствовал, а если какие мысли и проскальзывали, то точно не сейчас, точно забылось. Цзиянь стал резко уделять внимание... вот такое, а оно, как оказалось, было нужно - именно такое тоже. Он не знал, что так возможно, а его человек был глупым, но теперь они оба в курсе. Теперь больше не сглупить - только ласкаться.

Ровер уже кончил несколько раз, потому как мог быть не доволен? Он ощущал себя немного бешенным и был на взводе, потому что из-за многочисленных факторов сезона и своей неизменной, пускай даже перекроенной на двуногого, природе - оставался жадным, ласковым, весенним молодым котом. Который немного измотался и "поехал" от такого настойчивого изобилия ласки удовольствия, что немного охеревал и голова шла кругом. Но ласку от этого меньше не переставал, и чувствительность у него не делать. Она немного другая, но... но это было приятно. Роверу бы хотелось, чтобы так было всегда, каждый раз, когда у него две ноги, а не четыре роскошные лапы.

Его человеку нравилось, как могло не нравиться? Всё об этом говорило: и тело, и звуки, и запахи, и действия. Ровер не сомневался. Однако убеждаться - из раза в раз, постоянно - в том, что его компания исключительна, что Цзиянь возбужден, что желал ласкать и от этого возбуждался  - хотелось, важно, нравилось. Значит, человек доволен, а Ровер оставался самым роскошным котиком, пускай даже половинчатый и не такой пушистый.

С ласковым, довольным, звучным и крайне привлекательным, ведь речь шал о человеческом теле, а не кошачьем, "мр-р" и прямым масленым, дурноватым взглядом. На слова, на.. комплимент? Концерт красоты Роверу по-прежнему непонятен, но он знал, что красив. и что человек его красив. Потому что Ровер его выбрал, и потому что каждый котик - лучший котик. Но стало интересно, мысль проскользнула: что конкретно Цзиянь вкладывал в это определение? Что.. считал красивым? Он, люди, те, кто теперь что-то вроде как одного с Ровером видом. И для всех ли красив его человек (надо шипеть и кусать), для всех ли красив котик, когда половинчатый? А кто считался красивее (расцарапать и не подпускать)?

Вообще-то собирался спросить прямо вот так, прямо сейчас, но последовавшая ласка отвлекла на себя внимание, заставив заместо слов замурчать, вытянуться немного, чтобы покрасоваться и подставиться, чуть сильнее прикрыв одуревшие от всего этого опыта глаза. Лениво и не лениво одновременно, это точно что-то новое. Руками, которые так любил. Которые можно быть не только отлизывать и подставлять, чтобы гладили тут-там-здесь. Пригодные для куда большего.

Мр-ркнул и дёрнул ухом, когда Цзиянь кардинально сменил положение, и принялся активно вертеть головой, наблюдая одним полноценно открывшимся глазом. Пока хвост делал "хлоп", а коготочки тут же оказались выпущены в чужую ногу, которую перехватил, чтобы "месить тесто печенек".

Облизнулся, поерзал в своем положении, снова мр - всё в качестве очевидного вопроса. Ровер не держал обиды, потому толком и не помнил всей сути. Человек исправился, и сейчас ему, Роверу, хорошо, всего хватало. Но вот что ещё... он по-прежнему ощущал запах возбуждения, но - преимущественно своего семени. Видел возбуждение, улавливал каждое движение. Не только на себе, но реакции в теле мужчины, в частности - член. ровер не против оставить так, если оно нравилось его человеку, ведь свою ласку получил и годов ещё долго подставляться под неё, раз за разом, даже если "кончать" имели свои ограничения - не помешает ласке.

Но лучше член таким не оставлять. Его бы потрогать. Поиграть. Облизать. Потереться... Ровер ведь лучше, чем матрас? Лучше, конечно. Цзиянь сам сказал - красивый и совершенство. Но как тогда хотел? Вопрос о красоте, почти всплывший вновь, снова отошёл на второй план, заменившись более важным.

- Кончи, - промурчал, но с глазами уверенными и даже наглыми, глядя не мигая. - Хочу, чтобы ты кончил, Цзимр-р, -  облизался, одновременно бесстыдно и невинно поерзав так, чтобы задевать чужой член, несмотря на то, что мужчина сменил свое положение (вообще-то Роверу хотел ощущать, Как тот упирался и отзывался, а не когда эта возможность пропадала), - из-за меня, - не переставая гипнотично месить тесто, разве что поднявшись лапам- руками речь выше. В глазами дурными, сытыми, едва ли не косыми от всего, что испытал. Но все равно не способными отказаться от ласки, любящими и даже при сытости - жадными. Котик и есть котик.

- Как Ровер-р может помочь Цзимр-р кончить? Если Цзимр-р мало трогать Ровера, чтобы трогать. Недостаточно, - даже с почти печальным вздохом, но это только на секунду. Вновь облизнулся, так и оставив кончик достаточно плоского языка высунутым в ожидании ответа. Очень внимателен. И почти не вздрагивавший от малейшего соприкосновения, последствий от того, что несколько раз кончил, нетерпения от ответа и чувствительности.

Ровер понятия не имел о границах возможностей людских тел, а Цзиянь понятия не имел, насколько любопытен и бесстрашен его кот, насколько доверял своему человеку, которого признал и выбрал. Что, вероятно, можно назвать большим везением и отличной комбинацией незнаний, потому что тогда для каждого предлагало - ух - многое. По-настоящему многое.

Только из-за кота такой голодный и ласковый? Ровер не ставил это под сомнение, потому что ему в целом концепт лжи непонятен в общем и целом, да и зачем его человеку врать, тем более речь когда шла о влиянии роскошного котика, коим Ровер являлся. Разумеется, влиял лучшим образом, как никто более! Но это как бы подразумевалось безальтернативно, а каким Цзиянь был до своего котика, с другими, котик знать не мог. И не хотел. Потому что он лучше любого другого, кого угодно, и всё внимание, и все высокие оценки, и всё "из-за" - всё надо ему и с ним, да. С того самого момента, как человек стал беспросветно и безоговорочно его.

- Не что можешь, а что хочешь, Цзимр. Глупый, очень глупый Цзимр-р. Даже когда голодный, - хвостом туда-сюда, не отводя прямого взгляда, расположенного, одновременно острого и комфортившего. В котах ведь всё совершенно, а золото у людей так вообще являлось слабостью, как и коты: без шансов, потому что выстрел сразу в обе мишени, да. А что его человек туговато соображал - это не новость. Тот пытался исправиться и работать над собой, чтобы лучше соответствовать коту, потому Ровер проявлял снисходительность и поощрял начинания, да. Роверу всё равно в новинку, непонятно или малопонятно, потому что видел и чувствовал, то видел и чувствовал.

Стоило пальцам коснуться губ, как сделал легкое кусь. Скорее перехватив губами, чем зубами, и едва-едва задевая кончиком языка, с легким прищуром глядя прямо на человека с тихим мурчаньем, предназначавшимся только для него. Зажмурился и мркнул в ответ на поцелуй, а после немного приподнял голову, с интересом глядя, за чем это человек потянулся и что делал. Окнчик хвоста также с любопытством вздрагивал, подчеркивая интерес. Непроизвольно облизнулся, глядя неотрывно за чужими руками. Ощущал настроение Цзияня, потому что эмпатичен, оттого расслаблен, игрив и в приятном, вязком, томном кураже, даже если сам не в курсе столь мудреных комбинаций.

И немного удивился, когда увидел в руке то, что увидел, зависнуть чуток.
Ему ведь что-то похожее снилось? Ровер не помнил и не видел деталей, вернее, вообще не видел, но оно по ощущениям формы было чем-то похожим, и то, что Цзиянь описывал - совпадало с теми ощущениями, которые происходили во сне. Но как кот мог знать, что такое возможно? Облизнулся ещё раз, хвост качнулся туда-сюда, а глаза снова зажмурились, когда губы коснулись метки. Непроизвольно потерся щекой и ухом о чужую руку, возвращая и делаясь лаской. Нравилось. Приятная волна, посылавшая по телу будоражившие мурашки.

Посмотрел на приспособление в своей руке, разжав пальцы. Покрутил, понюхал. Лизнул. Облизал, сделав влажным, пометив собой, обозначив.

- Я не знаю, что это, Цзимр. Но будто такое видел... такое, но не такое. Во сне. Роверу было хорошо. И Цзимр было хорошо тоже, - тело рефлекторно поерзало, вспоминая ощущения из размытого, дикого, но приятного сна. - Хочу отлизывать. Изучать. И чтобы Цзимр кончил. В конце. И Ровер это облизал, всё слизал. Будет значит, что Цзимр нравится, - ему немного непонятно, почему так важно продлевать и отчего плохо кончать быстро, но своему человеку верил. И уже отметил, что напряженно, но приятно, когда возбуждение сохранялось дольше, тогда можно твердое облизывать дольше, и дыхание с сердцем сбито дольше, и всё такое сильно чувствительное.

Ещё раз хорошенько облизав на волне этих мыслей то, что ему дали, Ровер повозился, но сумел натянуть это на член. Мурча шумно и громко, облизываясь и чавкая, сглатывая даже. Потому что нравился запах, нравилось видеть вставший член, нравилось его трогать, прикасаться, возиться, улавливать даже самый мелкий отклик, отчего самому становилось жарче и горело как внизу, так и щеки, приливало сил и самую малость кружилась голова от того, как приятно одуряло.

- Цзимр будет терпеть, сколько Ровер скажет. Ровер хочет знать и пробовать. У Цзимр-р нет опции, кроме терпеть. И кончить в конце, - глянув на своего человека снизу вверх прямыми игривыми кошачьими глазами, он опустился.... очень-очень низко, почти на самый низ кровати. Потому что если Цзиянь думал, что знал, что его ждало, то нет, не знал, совсем.

Ровер имел множество точек интереса, но оставался котом. И как всякий кот - совершенно неравно дышал к ногам тех, кого отмечал. Он и нападал, и делал цап, и хвать, и прыгал, и терся - всё о ноги. И грыз. И облизывал. И теперь намеревался снова сделать это - облизать, но только... иначе, да? Потому, пристроившись так, что зал оказался вместе с хвостом задраны кверху, принялся облизывать пальцы ног, иногда задевая клыками и едва ощутимо цапая (улавливая рефлексы и дерг-дерг от своих действий), постепенно поднимаясь языком и губами выше, пока упертые по сторонам пальцы мяли матрас, впуская и выпуская когти. Глаза закрытые, мурчанье и звуки вылизывания - шумные и заполнявшие собой всю кровать, казалось, все пространство. И только иногда приоткрывал их, чтобы одним глазом глянуть на  Цзимура с этого ракурса с коронным "мр" каждый раз, когда тот дергался или вздрагивал сильнее.  Поднимаясь выше и выше, не торопясь.

Ровер не знал, как у людей принято, несмотря на все книги, истории и наблюдаемые на улицах картины: говорили, что люди разные, что сложные, что им нравились разные вещи и всё такое,. Потому не знал, как именно трактовать чужие движения и повадки. На его-то языке то, что Цзиянь стонал, облизывал пальцы, вздрагивал, терся, искал внимания - хорошо, признаки расположения и притяжения. Это нравилось и Роверу, он учитывал, воспринимая за зеленый свет к тому, чтобы продолжать.

Цзиянь сказал, что хочет на них эти странные кольца, из-за которых ощущения... совсем другие, будто нарушен естественный цикл, и что хотел не просто ласки, но чтобы Ровер облизывал. Что половинчатый, а всё-таки кот делал с удовольствием и пристрастием, тщательно и так, как способен только кот.

Именно потому откровенно наслаждался и получал удовольствие, задевая свои "кошачьи" паттерны, привычки и рецепторы. Вылизывая, облизывая, проявляя тщательностью и усердием заботу. Собирался заниматься чужим членом долго, потому что нравилась его форма, запах, состояние, реакции, как с ним можно было играть, заодно тереться своим о ноги, о кровать, о что придётся, тоже таким образом играя, хоть оно не помогало сбросить напряжения. Чужие стоны и реакции тела подтверждали, что Цзияню приятно, потому Ровер намеревался продолжить, делать так сколько придется, пока тело мужчины не станет выдавтаь реакции, твердившие о том, что больше не может, пока не станет дрожать, вздрагивать, просить кончить. Ровер бы тогда подцепил кольцо зубами и языком, стянув, и посмотрел бы, как Цзиянь кончит, а может быть бы успел словить ртом, и облизать. Это и ласка, и игра одновременно, почти как небольшая охотничья цель. Но... Ровер что-то делал не так? Когда успел?

Цзиянь ведь стонал, ему ведь нравилось, Ровер ведь поступал именно так, как тот и хотел, как и озвучивал. А передумал, похоже. С чего-то. Больше не хотел, чтобы Ровер вылизывал, теперь хотел целоваться. А Роверу мало поцелуев, он уже вознамерился, ну... как Цзиянь и говорил... прежде не знал, чего хотел, потом начал говорить, и Ровер как заботливый котик старался, пытался, а теперь снова что-то изменилось, и снова последовательность сбилась... и как теперь? Что бросать?

Если бы кто-то из них был самкой, то не возникало бы никаких сложностей. Там всё просто, понятно, казалось, что никаких сложностей и процесс понятен, как и желания. Но Цзиянь не самка, и сделать из него самку Ровер никак не мог. Уже ведь говорил, чего сам хотел, и оставался половинчатым, а всё равно котом, о чём говорила его натура, так и кричала каждая повадка. А Цзиянь заведенный, хотел ласки тоже, но будто не понимал, что Ровер это... Ровер. Что Ровер, ну...

Задранный хвост принялся активно качаться туда-сюда, выражая не только игривость, но и накатившее в моменте осознание сложности, негодование, нетерпение, раздражение. Пришлось оторваться от члена, до которого наконец дорвался, перестать с ним играть-заигрывать, с ни то мр, ни то мр-рычанием подняв голову и потянувшись за чужой рукой, словами, направлением.

- Цзимр больше не хочет, чтобы Ровер облизывал? - при том, что тело не врало, голос, дыхание. сердце, запахи, вздрагивания, прочее. Ничто из этого не врало, Цзиянь возбуждён. - Ровер не успевает за Цзимр, - пробормотал мурчаво-ворчливо-честно, пока хвост не прекращал ходить из стороны в сторону. Человек не имел представления о том, насколько кот возбужден и насколько мешало кольцо. Хотелось ласкаться, мяукать, мурчать и противно верещать одновременно, и тереться, и тереться, и толкаться, и зализывать, и пускать когти, и хвататься, и снова зализывать. - И злится, - потому что хотел, и человек хотел, но потом не хотел, а потом хотел не то, а Ровер уже сколько всего начинал,  и всегда оказывалось не тем, и всегда Цзиянь менялся в показаниях, и хотел от кота то, не знамо чего, то, чего тот едва ли способен дать, не способный со совим-то телом разобраться, а с него требовали ещё и в чужом разбираться и знать всё на свете... А Цзиянь не кошка, не самка, откуда Роверу...

Не позволяя себя поцеловать, хотя хотелось поддаться (но и не хотелось одновременно!), он мял пальцы-конти о чужую грудь, выглядя взвинченным, но совершенно растерянным при том, словно сбившийся компас, который без понятия, где север, а где юг. И хвост туда-сбда подобно беспокойному маятнику, туда-сюда.

- Не понимаю, что Цзимр хочет, что ему надо, - ни то обиженно, ни то прося помощи, не то просто делясь мыслями вслух, ошалелые глаза встретились с чужими, пока когти делали свое дело, а бедра то и дело подавались вперед и терлись. Ровер знал, что хотел. Всегда знал. Но этого опять недостаточно. - Всё не то, - отведя взгляд, он немного сгорбился в спине, потерся, а после двинул головой. Сгоняя с себя ни то чужие прикосновения, под которые голова, уши и весь он стремился подставиться, ни то сложности, которых ну вот сейчас-то точно быть не должно было! А оно опять! Снова что-то ни то в ласках, снова их не закончить, хотя делал, как говорили, - не по-кошачьи.

Одна рука потянулась к члену Цзияня, чтобы не глядя стянуть кольца, уставившись взглядом в сторону из принципа, хотя очень хотелось увидеть, и поерзал от этого, и облизнулся, но не смотрел, чуть прижав уши к голове. И свой тоже стянув, вздрогнув в спине от движения в таком чувствительном месте, мурашки разошлись и непроизвольно вырвался стон. Заставивший хвост зашевелиться активнее, уши сильнее прижаться, а Роверу обозлиться. Потому что Цзиянь совсем не представлял, как ласкать котика в этом ужасном теле, и не представлял, насколько тот чувствительный сейчас и в принципе, насколько у него всё...

- Я хотел языком и зубами стянуть, - пробормотал, коротко глянув на Цзияня, прежде чем с того сползти и более не приближаться. Ощущая жар и легкую тряску, как и непослушное тело, но и ладно с этим. - Больше не хочу. Не вышло, значит, - совсем глухо.

- Ровер пойдёт на крышу. Мне нужно... активность, - как ещё выразить потребность? В разрядке, в выплеске энергии и того, что блуждало в крови, в выражении сложности и прострации. А взглядом, как и руками, принялся искать одежду. Разумеется, Цзияня. Чтобы натянуть (ведь выучил, что на улицу не надо голышом, и не только потому, что шерсти нет, отчего холодно). И залезть на крышу. И там всё самому сделать. И подуреть. И подышать. И стать котом, когда придёт подходящий час, и всё снова станет в порядке. И Ровер снова будет знать, как правильно. Опять без самки, но какая уже разница. Он сгорал от желания и столько всего, но ничего уже и не хотел, откровенно мучаясь от своего состояния.

То, что прежде Ровер успел несколько раз кончить, сейчас помогло. Потому что он заведенный и чувствительный, очень сенсорный и на эмоциях, однако без прежних разрядок было бы труднее. Ноги, конечно, не слишком послушные и не то чтобы твердые, особенно после удобной кровати и теплого человека, но половинчатый кот даже умудрился не навернуться, благополучно устроившись на крыше. Холодной, не мягкой, неудобной, и чужая одежда, давно уже не теплая, но неизменно хранившая запах.

Обняв колени и зарывшись как можно сильнее в чужое "присутствие", Ровер бесцельно смотрел куда-то перед собой, неизменно прижимая уши, которые разве что иногда реагировали на окружающие звуки, будь то резкий бип машины, птица или движение в доме под крышей (только Цзиянь мог там перемещаться, а кошачьи "локаторы" неизменно настроены на его человека). Возмущался, бормотал, ворчал сам себе под нос в манере кошачьей, переложенной на человеческое тело. Хвостом всё водил туда сюда, то краснея сильнее и зарываясь в одежду, то вздрагивая и ударяя себя кончиком хвоста по лицу, начиная ворчать вновь. Пока не притих,став статичным, лишь только хвост да уши вели свою активную деятельность. На чужое одежду, кажется, успело появиться несколько затяжек и мелких дырочек от чужих когтей в этом нервном состоянии, но в их доме принято на подобное не обращать внимания, принимая за данность (и благодать кошачьего не безразличия).

Замерли ещё до того, Как Цзиянь оказался рядом. Как только тот направился в сторону крыши, как только сменил курс - уже тогда "Локаторы" уловили чужое движение, неотрывно следя, даже если глазами Ровер не смотрел. У котов, всё же, зрение - не самая сильная сторона, оттого они так прямо, подолгу и прицельно в том числе смотрели. Чтобы не упустить визуально, чтобы фигура не пропала.

- Скоро я стану котиком и сам приду, Цзимр. Просто подожди, - он ничего не говорил достаточно долго, прежде чем сказать, как ему показалось, главное; то, что уладит и разрешит ситуацию, вернёт все на место и заберет всякую сложность. Итак  ведь знал всё то, что озвучил его человек. Что любил, что возбужден, что многого хотел. Что глупый ещё знал. Цзиянь всё это ни раз говорил, и проблемы в этом не имелось: просто Цзиянь был человеком, а Ровер Цзиянем, т.е. человеком, не был. Может они даже цвета видели по-разному, может хотели разного, столько всяких "может". Многие из которых вполне имели смысл, даже, ну... исходя из всего, что случилось сегодня. И вчера. И все прежние разы.

- Цзимр, - не смотрел на мужчину и не пододвигался, хотя тело, все такое же разнеженное и чувствительное, так и порывалось приблизиться, сблизиться, напроситься на внимание и забрать все его проявления себе. Порывы и желания сдерживал, и с каждым таким "сдерживал" можно было услышать едва уловимый "мо самому себе", - то, что я двуногий с мозгом, теперь способным на многое, ничего значит, - негромко, ровно, немного мурчаво (ведь хотел понравиться и быть самым важным) (всегда), - я кот, Цзимр, - уши, прежде поднявшиеся от чужих перемещений снизу, вновь прижались к голове. - Просто кот, - потянулся свободной рукой до своего хвоста, чтобы хватить за кончик(слишком тот навязчиво стремился потереться и коснуться Цзияня), чтобы уставиться на мягкую шерсть, на хвосте более длинную, чем на остальном теле (когда был собой настоящим).

- Людям нормально и понятно, известно как, если не самец с самкой. Даже если никого никогда не было, как у тебя. Это просто заложено в людей, оно кругом, люди растут в этом и понимают, как и ожидают. И про любовь, и про всё, что о ней, - котик не был глупым и соображал вполне оперативно, ка ки полагалось молодым людям его лет. Однако были вещи, которые размер мозга и сообразительность попросту не спокойны покрыть. Слишком много вещей. И это оказалось в очередной раз понятно и показало себя в самый неподходящий из возможных момент, когда была ласка, внимание и удовольствие, никого, кроме них двоих. - Коты тоже. Растут в своём и точно знают то, что им надо знать.

Ненадолго скосился на Цзияня, поерзав на месте с пыхчанием через нос, но не пододвинулся и не стал трогать, и даже руку свою их чужой выпутал, потому что снова впускал когти, тянулся играть, теперь, трогать, облизывать. А не надо.

- Я кот, просто кот... но не в простом теле, -  устроив подбородок на коленях, он крепче обхватил их обеими руками, глядя за спокойной частью городка, видневшейся с крыши, на огни в других домах и уличное освещение. - Чанли говорит, что люди живут долго. Могут пережить несколько котов. А по тому, сколько я прожил... я должен быть в детском саду. Место, где собираются дети и учатся всему с самого начала. У них нет опыта жизни за спиной, они ничего не знают. Ни туалетом пользоваться, ни говорить, ни любить. Но я говорить уметь, Ровер, конечно, умный. И писать в унитаз, - под конце начал и вовсе торопливо бубнить, потому что Чанли много чего говорила, Ровер много чего думал, но думать - это одно дело, а вдруг понять, что  именно ты думал, и потом это ещё ка-кто наложить на слова... Да ой!

- Ровер - в "детском саду", Ровер не знает. Но Цзимр не в детском саду. Много лет не в детском саду. Цзимр знает, как надо быть человеком и как люди ведут себя с другими  людьми. Как и коты, Цзимр рос в этом. Часть своего вида.

Когти обеих руку выпустились вновь, а хвост закачался, ранее отпущенный. Ему всё это не нравилось. Не по душе. Тянуло и хотелось другого. Но не поможет. Никогда не помогало. 

- Цзимр не понимает, - констатировал с нескрываемой досадой, сильнее зарываясь подбородком в колени и чужую одежду, - а Ровер... не может, - дернулся нервно, фыкнул. Ещё и втер прохладный подул, пробирающий.

- Ровер просто любит своего человека. Неправильно любит. Не может, как кошечку самки, потому что... просто кот. С кошачьими привычками. А его человек - просто человек. Не с кошачьими привычками. Не в детском саду, и не белый лист за плечами.

Хвост всё-таки дотянулся до мужчины, почти навязчиво напрашиваясь внимание. Чтобы словили, погладили, перебрали, провели рукой вдоль, а может быть и пошли ниже. Ровер же, словив себя на этой мысли, смутился. на себя разозлился, раскраснелся и, не убирая лица от коленей, сильнее зарылся, только ещё и лбом, совсем скрывая лицо из виду.

- Я видел фотографии моря. Не люблю воду, но там ещё солнце. И ползает всякое, можно охотиться. Ровер может туда убраться. Пока у него "весна" не закончится. Не будет Цзимр... провоцировать. И мучить. И путать. И злиться. Тогда Цзимр сможет обнимать, когда Ровер станет лучше, и ему всё будет понятно. Как и Роверу. Если котик всё ещё будет становиться половинчатым.

Ровер на человека не смотрел и был весь такой из себя, неизменно скрывавшийся, прятавшийся, разве что не за пушистыми лапами, которых в моменте у него не имелось. На деле же весь его слух направлен на Цзияня, и чтобы улавливать, как тот двигался и что делал, видеть половинчатому коту вовсе не надо. Потому хвост и продолжал качаться. Да, от нервов. Да, от изобилия чувств. Да, от желания, чтобы тот приласкал, прикоснулся и побыл хорошим человеком, даже если глупым и не умеющим ничего объяснять даже о том, о чём обязан знать, потому что с этим жил.

Потому чуть вздрогнул с неизменным и вечным "мр", которое всякий раз издавал из знания, что этот звук нравился Цзияню, тот на него реагировал. Не мурчал, потому что расстроен и важно показать это, в то время как мурчание отвлекало человека и задабривало. А Ровер не желал задабривать. Он желал... да не знал он, чего желал. Не мучиться, вероятно, да и всё. Просто зарылся снова, только заместо собственно собственных колен - в чужие руки, в плечо, уткнулся и скрутился, не глядя, но прижимаясь, пока хвост лишь ненадолго стал статичным.

Так и прижимался, не двигаясь почти, только дергаясь, если Цзиянь пытался отодвинуть или сменить положение. На по-прежнему не то чтобы удобной для людей крыши. До тех самых пор, пока человек не решил, что хочет заглянуть в лицо, отодвинул его от себя за подбородок. Рове не горел желанием, но и не был сильно против, потому что у него овощное рагу в голове ведь единой нотки рыбной феерии: много всего, мысли обо всём, эмоции сложные, трудные, и желания очень сильно противоречивые, раз о любви - то возможные в теории, но всегда затруднявшиеся, а потому может невозможные вовсе, на практике.

Только вот на легкий поцелуй не ответил. Из-за того, что Цзиянь сказал после.
Слова ударили и ошарашили, Ровер натурально подзавис, пытаясь переварить и осознать, как и решить, как ему реагировать, что он испытывал по этому поводу.

Его человек сказал, что половинчатого коты любил больше, чем совершенного, настоящего, того, которым Ровер являлся на самом деле. Хотел бы, чтобы тот вовсе не обращался в кота и всегда таким оставался. Это ужасно, это больно задело что-то внутри, но при этом как бы говорило, что Цзиянь - вот таким - его принял, и тоже бы кот не мучился, чтобы стал чем-то одним. Даже если не тем, чем хотел и всегда будет хотеть Ровер. Значило ли это, что он полюбил половинчатого кота, ну... как полюбил бы человека? Мысль сложная, комплексная, многосложная. Он принял её, но не нашел место, не определил своего отношения. Подобное откровение сбило. Все последующие слова проходили не мимо, но касались лишь вскользь, потому что накладывались поверх этого неоднозначного откровения. Которое честное и по факту, Цзиянь ничего дурного не говорил и не источал злых намерений. Просто... ничего не просто.

Ровер решил ничего не отвечать и не спрашивать про это. Время очень неподходящее, а становиться собой ему лучше с пустой головой и не в расстроенных чувствах. Хотя оно все у лучшему, наверное, потому что вот так он не перевозбуждён и будет вести себя более-менее спокойно, когда выплеснет энергию, и на ближайшие сутки или дольше, если повезёт, сможет ни о чём не думать. И человека лучше не провоцировать. Снова начнет извиняться, говорить красивые слова, что Ровер готов и слушать из раза в раз, отмечая взаимность своих чувств, но при этом совершенно никак не помогая действиями.

Если честно, Ровер и вовсе сомневался, что они "любят" одинаково. Ведь если подумать, то в самом деле: универсальная ли любовь для людей и животных? Цзиянь не был самкой, не хотел спариваться, но хотел целовать, ласкать и "любить", объединяя это всё. А Ровер хотел спариваться, хоть и не знал, как ему делать это с не-самкой, а Цзияня и без того любил, не смешивая два этих понятия. Нет, у котов тоже бывали и любимые партнеры, и те, с кем устанавливали более близкую чем с другими связь, но то ведь другое... наверное. Ровер ни в чем не уверен. Ему непременно нужно добраться до Чанли с просить её обо всем, допытаться и не оставлять в покое, пока хоть что-то не станет понятнее. Она умнее Цзимра и была способной пояснить за "любовь" и спаривание самкой, которая точно не в детскому саду и знала. Может быть тогда Ровер сможет покрыть бесполезность своего человека и побыть полезным за них обоих. Может быть тогда перестанет мучиться. И может быть тогда сможет в полной мере не осознать, ибо уже, но полностью принять сказанное Цзиянем и понять своё отношение к его откровению.

- Ты не даешь закончить мне ласку, не даешь себя ласкать, обрываешь, меняешь действия на ходу, ничего не поясняешь и постоянно чего-то боишься, - Ровер может не самый умный, но не самый глупый, а ещё очень наблюдательный, улавливая язык тела и запахи. Потому заметил, даже если не говорил. Что Цзиянь боялся, хот ябыло нечего, что Цзиянь ничего не знал, даже себя, а когда что-то узнавал, то всё равно снова боялся. Будто Ровер его обидит, будто Ровер не доверял ему и без того, будто не являлся для Ровера единственным членом "семьи", стаи, окружением. - Как я могу... "любить", если Цзимр... - он не договорил и лишь дернулся, выгибаясь в спине так, чтобы его точно отпустили, иначе перегнется и с крыши навернется. А хвост активно и нервно задвигался. Не позволял себя больше трогать. Не потому, что не хотел. Но потому, что так надо. Ровер достаточно запутался и без того, а времени на это не было совершенно. Буквально.

- Цзимр, вернись в дом, - пробормотал, глянув прямо на своего человека, отодвигаясь подальше, опасно близко к краю с той самой кошачьей гибкостью в человеческом несовершенном теле, что вот-вот и скатится вниз. - Я приду позже. Или не приду, если не хочешь. Я не решил, - как всегда прямолинейно и честно.

Цзиянь никогда не видел, как его кот "перевоплощается". Это случалось во сне или когда мужчина не видел. Это не было больно и уже даже не было страшно, но оставалось чем-то... слишком интимным, слишком морально тяжелым, чтобы позволять это кому-то увидеть. В эти недолгие моменты Ровер был очень уязвим, будто бы раздетый и обезоруженный, ведь его природа по сути сдиралась, чтобы натягивать или стягивать с неё шкуру. Буквально. В этот раз, Если они спустятся вместе, Цзиянь точно не уснёт, и тогда увидит. А Ровер... Ровер не хотел.

Он действительно придёт позже. Или не придёт, вернувшись спустя сутки (если повезет), когда вновь станет двуногим. Тут ведь какая ирония: раньше Цзиянь избегал его в подобной форме, предпочитая, совершенного кота, а теперь карты переиграны и, похоже, стало наоборот. Хотя чуть не то чтобы поменялось, и какая-то часть Ровера всё равно оставалась не удел, нежеланная, лишняя и такая, какой лучше не попадаться на глаза, чтобы не разочаровывать. Даже если то и был он настоящий. Ему имелось, куда и к кому идти на это время. И имелось, куда возвращаться, когда наступит время того, кого Цзиянь "эгоистично желал видеть рядом с собой постоянно", даже если обращаться с ним не умел и ждал невозможного. Половинчатого.

Отредактировано Rover (2025-10-04 16:25:31)

Всем известное правило, закон, нерушимый и неслучайный: если котик вырывается, то не тяни свои лапищи, не трогай, прояви уважение, отпусти, и тогда в следующий раз котик придёт к тебе сам, если будет в настроении. Цзиянь это правило нарушил, и теперь Ровер обозлился куда сильнее, чем был изначально, отчего будет вредничать. Потому что кот, потому что личное пространство и собственная важность, комфорт и привычки, заложенные в его природу. Как и "потрогать кота, даже если не хочет" - заложено в людскую  натуру, в чем их глупо винить с учетом роскошности котиков, но правила не отменяло.

Так что Ровер только выразительнее забрыкался, более не позволяя себя обнять, как прежде, когда не показывал своим телом, что против, а сейчас показал - и вот всё равно. Сам Цзиянь говорил о том, что любил, о том, что старался или вроде того, о том, что сложно и о том, что будет учиться, а сам! Вот в ту же секунду!

Хвост в недовольстве резкими и сильными махами качался туда-сюда, выражая теперь не только внутреннее шаткое положение, но и передаваясь во внешнее. На своего человека давно не шипел, но с учетом усугубившейся прострации и "клика" в голове, какой случался у котов в моменты зацикливания, был готов зашипеть, если бы тот ещё хоть как-то попытался приблизиться.

И слова чужие не трогали. Вернее, трогали, но точно не так, как рассчитывал Цзиянь. Одни и те же, одно и то же. Что сложно, что любит, что не понимает, что будет стараться, что любит, что не хочет, чтобы Ровер уходил, что хочет и любит, и любит и хочет, и что всё объяснит. А потом - ничего. Привносил что-то новое только для того, чтобы потом ничего не пояснять, взваливая всё на кота. Чтобы снова что-то не получалось, оставалось без ответов, приобретало новые вопросы... А он всё говорил, что важен, что любит, что всё исправится, да извинялся. Ровер не самый умный, но наблюдательный и достаточно сообразительный, чтобы заметить, да. Потому что внешность своего человека плохо знал в деталях, а вот запах и голос, всё те слова, что он говорил - запоминал прекрасно. Потому что любил, потому что он для него "семья", стая, самое важное помимо самого Ровера существо. Потому что он учитывал, как мог, постоянно проявлял внимание, заботу, неустанно старался порадовать, даже преодолев потребность таскать всяких мертвых и не очень существ в кровать да под ноги... А этот человек ещё смел спрашивать, глядя вот этими своими глазами, хочет ли Ровер его любить... будто это то, что включалось или отключалось одним кликом... будто любовь - это не всё то, что Ровер делал это всё время... Будто.. будто...

Он всё-таки негромко зарычал, остановившись на грани шипения, заместо любой попытки с собой поговорить, в то время как зрачки сузились до тонких полосок, а глаза стали зеркальным отражением - это верный признак того, что кот заведён и плохо себя контролировал, очень просто разводясь на агрессию. Не слышал толком смысла, он не доходил - это подобно шторкам на глазах лошадей, отголосок охотничьей натуры в случае котов, которая об обороне и нападении.

Ровер ведь любил, давно любил.
Говорил и показывал.
Всегда, как полюбил.
И сегодня об этом говорил.
О себя это показывал.
И доказывал.
А его человек ему не верил? Снова не воспринимал всерьёз?
Сам же боялся всего на свете, а спрашивал об очевидном у Ровера. Хотел услышать какой-то другой ответ, потому что Ровер не способен любит долго ив момент мог разлюбить?

- Дурак. Дурной, - только и выдал совсем не приветливо и не мигая, замерев в своём положении всем телом, разве что глазами наблюдая за чужой фигурой. Продолжая едва уловимо слуху рычать про себя, испытывая очень много всего и сразу. Снова оказавшись наедине с тем, что в него встроила природа, напялил этот чертов ками и теперь навешивал Цзиянь.

Стоило мужчине удалиться, как почти сразу скинул с себя одежду, хвостом отбросив от себя, да уселся ждать. Вскоре стал потряхиваться от холода, потому что не совершенен, потому что нет у него роскошной шерсти. Но скоро будет, Ровер это знал и ждал. Времени действительно прошло немного, когда он стал тем, кем знал и умел быть. И, не долго думая, с кошачьей ловкостью и грацией спрыгнул с крыши на асфальт, чтобы убраться подальше. В знакомое место,  где его не ждали, но не имели права не принять.

Ровер был неумел и плох в словах, много не понимал, но зато всегда старался действовать и учился. Его человек был в словах и обещаниях куда способнее, но действовать не умел (ладно, готовку можно было не учитывать, это базовый навык, за который тот должен быть благодарен своему котику). Потому как ответственному за этого горемычного, но любимого человека, Ровер решил взять в свои лапы... и руки. Сам всё узнает, сам всему научится и сам всё сделает. Тогда его человек не сможет ничего испортить и останется только принять всё, что будет делать половинчатый кот. А если и этого не сможет... Ровер не рассматривал такой вариант и так далеко не думал. Он просто хотел, чтобы ему стало легче. Понятнее. Чтобы то, чего Цзиянь так боялся, ходил вокруг до этого, то, чего хотел или не хотел, сам не знал и вообще много "не", больше не являлось проблемой.
ххх
Наутро Цзиянь пришло короткое сообщение от Чанли: грустный котик и красный злой ругающийся смайл. Женщина была умной и знала, что делать. И xtuj не делать. Про мужчину это сказать было затруднительно, с учётом... да, в общем-то, самого факта, что к ней пришёл Ровер, в каком настроении и с какой проблемой. Но что жизнь на женщинах держится, а мужчины на планете лишь декорации с ограниченным функционалом - это такая же известная истина, как правило про "не трогай котиков, если котики не хотят". Может хотя бы поймёт, где его кот и насколько позаботился о ситуации (озадачен и искал решения), что пришёл к той самой самке. Которой, похоже, придётся рассказать и научить несчастного обращенного котика тому, чему не сумел избранный для него человек за всё это время. Мужчины, а проку то них, а! В самом деле исключительно бесполезные создания. Не Ровер, конечно, ведь Ровер - котик, а котики любые превосходны, любого цвета и пола. И когда прошёл срок нахождения котика в своей первозданной форме (которой женщина охотно пользовалась, наслаждаясь мурчанием, возможностью кормить и греть на груди, потому что кто устроит и как устоять, да), именно так он и заявил (после того, как Чанли накинула на него после обращения припасенный халат, когда осознала, что тот уходить не намеревался) - про бесполезность - в чём нашел полную поддержку Чанли. Которая ещё несколько раз присылала Цзияню (каждый новый) день гневное сообщение, состоявшее из одного-единственного смайла. Очень красноречивого. Страшная женщина, воистину.

Погода все эти дни была нестабильной, ветряной, хотя обошлось без штормов и сильных аномалий.
ххх
Ровера не было несколько дней. Когда он был котиком, когда стал человеком, и когда стал котиком вновь - добрая половина недели, выходит? Но то не случайно: он бы вернулся вот прямо сразу, когда вновь обернулся человеком спустя сутки, но тогда бы не успел ни о чем спросить, ничего узнать, ничего не успел бы себя вынудить показать, не учился бы, не сумел бы переварить и хоть сколько-то осознать, ведь как кот он хоть и понимал теперь больше, но мозг кота - это мозг кота, другое дело возможности черепушки двуногих, кота половинчатого.

Не сказать, что Ровер многое "догнал": люди оказались ещё более сложными, но главное - драматичными. Неудивительно, что ему так сложно пытаться с собой поладить, ведь теперь тоже - своего рода драматичный. И Цзиянь - драматичный. Ровер без понятия, насколько сумел всё переварить, понять и принять, но... хотя бы знал, что ему делать с человеком, и что если все делать самому, как и полагается котикам, то ничего не может пойти не так, и драме взяться неоткуда, и вообще. О Цзияне он думал почти постоянно, и все что узнавал - сразу перекладывал на него, словно других людей не существовало. Но да даже если существовали, роверу-то что? Они все его - не всего глупый, бесполезный, любимый Цзимр, так что Роверу в общем-то всё равно.

Коты гуляли сами по себе, вот и он тоже - кот. Но вернулся домой, ведь Цзиянь сам говорил, что этот дом - их, оно и понятно, если кот "пометил" и приметил, то всё, его. И говорил, что будет ждать. Но был драматичным... а Ровер не был драматичным... но был котом и тоже двуногим... и хотел, чтобы Цзиянь почесал ему уши, и чтобы хвост потрогал, и мурчать, устроившись поверх него, тоже хотел.

На пути домой взял целый пакет вкусной выпечки: коты не ощущали сладкого, этот вкус для них бесполезен, но в своей другой форме Ровер с удовольствием стал лапать сладкое, новое, а выпечка еще и жирная, с разной текстурой, в неё приятны зарываться, нюхать, облизывать... В общем, домой он вернулся в новой чистой одежде, преисполненный знаниями и вкусной выпечкой. Которую точно нужно слопать со своим человеком, заварив чай.

Что он и сделал, беззвучно ступив в дом и принявшись возиться с чайником, мурча от предвкушения совместного сладкого чаепития. И ласки. И будто бы даже ничего сложного, если только вдруг не найдётся, чему испортиться.