Хоть сладости с чаем манили, просидеть вот так Ровер был долго. Куда больше чем Цзиянь, наверное. Он же кот, даже если половинчатый, потому при хороших условиях способен был бы даже задремать, не испытывая проблемы в том, чтобы долго не двигаться, мурчать и ощущать себя более чем довольно.

Потому что хоть у него и складывалось общение с Чанли и её компания приятна, по своему человеку скучал. Он был особенным. Не из-за выбора ками или метки, но из-за принятия и выбора самого Ровера. Кота, который если признавал по-настоящему, то не забывал так просто. Ни цельным, ни половинчатым, и каким больше - трудно сказать.

Ровер ненавязчиво подставлял уши и голову так, чтобы их касались лицом и руками, чтобы трогали, а сам жмурился, ничего не говорил и просто оставался собой. Потому что для него почти ничего не изменилось. Прибавилось знаний и щепотка больше понимания, но за сим - всё. Ровер в своем доме со своим человеком, что могло измениться?

Он только распахнул глаза и муркнул, когда его подхватили, уставившись не мигая на чужой подбородок. Однако в целом не возмущался, не имея ничего против. Если Цзиянь не сделает ничего глупого и если это поможет ему не быть грустным, то пускай. В конечном итоге, когда его человек носил на руках, можно было почувствовать и близость, и силу, и сокращения мышц, и сердце, и дыхание, и самому охотно мурчать, ни то в дреме, ни то гипнотично пялясь, пока хвост ненавязчиво едва перебирался, едва шевелясь. Ровер спокоен и для обратного причин в целом не видел. Всё было как прежде. Как в моменты, когда Цзиянь не глупил и не путал.

Чай оказался разлит по чашкам, остыть кипяток не успел, и Ровер даже ничего не разлил. У него не лапки, он хорошо владел руками, вообще-то, разве что писал очень коряво и пока что медленно, но с каких пор это важно? Он котик и у него буквально могли быть лапки. В любой ситуации, да.

- Пекарня недалеко от школы. Чанли иногда приносила выпечку оттуда при долгих занятиях. В этот раз - я сам. Владелец был очень рад и сделал фото Ровера с вкусняшками, сказал, что благословение ками честь и положил какую-то сладость просто так. И сказал про фото на стене. Не знаю зачем. Но он выглядел счастливым, - рассказывал с лёгкостью и охотой. У  Ровера ведь не так историй - своих и только - которыми он мог бы поделиться, большую часть времени проводя с Цзиянем. Только про уроки и схожие друг на друга похождения в виде кота по сути и способен был осветить. А здесь! Сам! Вот так! После всего, что решился взять в свои руки и не становиться на путь бесполезности! В общем, от такой возможности и гордился собой, и настроение улучшалось, и даже крем становился вкуснее. Который Ровер, кстати, предпочитал слизывать отдельно, а коржи съедать отдельно, балуя рецепторы особым образом вкусами и текстурами, зачастую не мешая всё и сразу - это тоже бывало сложно "обработать" тому, кто не привык и ряд вкусов прежде не имел.

Когда котик ел, хоть половинчатый, хоть совершенный, от еды он почти не отвлекался, тем более когда такая гамма вкусов. Руку совать - не укусит, не дикий ведь, но посмотрим с недоумением и непониманием. Потому хоть на своим человеком и наблюдал, как и слушал, а от сладостей не отрывался, облизывая, слизывая и даже почти забавно при этом выглядя, пока зрачки довольные, расширенные, а чавканье ну очень мур-смачное. Котик и был котиком, даже если отнять у него половину совершенства. Уши, хвост, звучание и очарование никуда не деваются, если не учитывать гибкость и прочее, глазу не видимое.

- Да, пожалуй, - согласился, облизываясь. Проследил взглядом на Цзияем, прежде чем специфически чавкнуть и вернуться к сладостям, которые можно не только языком, но ещё и пальцем. И нюхать, и облизывать. И Цзияню бы тоже предложил, но тот был грустным, а в таким настроении возможно поцарапается, да и к сладкому тот редко прикасался, так что ничего пихать в своего человека не стал. И так справится, сам, угу. Хотя покупал всё на двоих, как и чай заваривал. Хотя бы к тому Цзияню притронулся. - Я ещё и хорошенький, роскошный совсем, вообще-то - поэтому тоже, - хотя, если так подумать, кроме Цзияня и Чанли  никто Ровера больше роскошным не называл, и не реагировали на него не так активно, как когда он был "постояльцем" в храме, куда то и дело приходили разные люди, нет-нет, а уделяли внимание, умилялись и проявляли должный восторг, как и полагалось по отношению даже к мелким котикам. Эта мысль о собственной не-особенности не понравилась, как и напоминавшая о том, что все это лишь по воле ками и из-за поклонения или стража людей по отношению к ним. А Ровер никому из них н нравился, не интересен, и своей стаи из котиков у него нет, и не знал никого, хотя столько блуждал по улицам и был вроде бы как "очень важным"... нет, эти мысли он отбросил куда подальше, лишь сильнее налегая на еду.

Проследил за чужой рукой, мркнув от легкого касания и задержав взгляд на пальцах, глядя как Цзиянь нашел себе крем в альтернативном источнике и с ним расправился. Хвост ударил по воздуху туда-сюда, а сам облизался. По многочисленным причинам, очевидным и не очень.

- Цзимр заболел? - он тут же выпрямился и телом, и ушами, и глаза шире распахнул. Раз не спал, что-то должно было случиться? Обычно много спят или наоборот мало спят как раз когда болеют? Но Когда Ровер сидел рядом, то никакой нарушенной температуры не почвсмтвовал, и руки казались сильными, и голос звучал как всегда, не считая того, что грустный. - Ровер будет тихим. Никаких гоняться, - ласково пообещал, подставившись под прикосновение ладони и потервшись о неё макушкой, почти поворачивая голову, чтобы подставить ухо или щеку или шею, что угодно, лишь бы Цзиянь трогал. Но пришлось одёрнуть себя, дернуть ушами, проследить внимательно за тем, как тот всё оставил и пошел на диван. Поглядеть не мигая в след какое-то время, замерев, а после вернуться к сладкому. Просто потому, что оставлять ничего не привык. И для того, чтобы дать Цзиянь устроиться поудобнее, попривыкнуть, найти себе положение.

Лежачий человек, любимый, теплый, к тому же не только не веселый, но ещё и пригласивший на нём полежать (Ровер воспринимал это так и никак иначе, да) - это не то, мимо чего пройдёт уважающий себя котик. Точно не ласковый и не любивший, точно не скучавший, ведь из-за человека за пределы их мирка и выходил. Ради них. Чтобы хотя бы один из них не был глупым, не боялся и ничего не портил.

Разобравшись с о своей порцией, Ровер всё остальное сложил в пакет, что-то в холодильник. И убрал за собой, и руки помыл, и лицо умыл, и вытерся сухо... о просторные осерсайз штаны, правда (ведь не переоделся с того, что ему купили по-быстрому), ну да ничего страшного, зато руки будут сухими. А там и прислушался: улёгся ли его человек, не скрипел ли диван? Вроде бы как улегся, вроде бы как не скрипел, хотя дыхание не было спящим. Не заснул.

Ровер обещал быть тихим, но больше ничего не обещал. И его пригласили. И, если уж  ато пошло, в первую очередь коты приглашали себя сами, а Ровер как раз сам себя и пригласил. На своего человека, как обычно, да. Потому, беззвучно подобравшись, забрался на него и тоже лег. Устроив согнутые колени по бокам от тела, в уши в районе грудной клетки. Чтобы слышать сердце, чтобы было слышно мурчание, чтобы Цзиянь мог гладить уши и хвост, если пожелает. А Ровер будет специально для него мурчать и хвостом задевать, если вдруг не захочет. Захочет - без вариантов.

Отредактировано Rover (2025-10-06 19:19:59)

- На улице холодно, в ней согрелся и не заметил. Хотел поскорее чаепитие со сладостью и Цзиянем, а не путаться в тканях, - Ровер ощущал, что что-то не так. Ни то нечестно, ни то неполно, ни то снова заполнено страхом и грустью. Но не болезнью. Дышал Цзиянь в самом деле как всегда: не Ровно, но так, как часто дышал, когда его кот на нем располагался. Половинчатым. Спокойным - только когда совершенный, целый. Перед тем, как они целовались, перед тем, как тот начинал трогать основание хвоста и ягодицы, перед тем и во время того, как возбуждался. Его человек ведь недостаточно глуп для того, чтобы думать, что кот не замечал? Тогда и сейчас. Сейчас ему просто чуть более знакомо и понятно. На своем опыте - тоже. И совсем не страшно. Он любил внимание и ласку и своего человека. Выбрал его, вот и любил. Конечно, у Цзияня не имелось выбора, ведь "сам ками велел" и так далее, но он ласкал и был счастливым видеть Ровера ещё до того, как тот стал "избранным". Ровер точно знал, что его человек видел в нёс кого и что угодно, но не эту странную божественную штуковину, коим его видели все. Даже Чанли, при всей любви к котикам и мудрости. Так казалось избранному, и то, что говорили по телевизору, было одно из причин. Слышал краем уха, и когда они в город выходили тоже слышал. От людей. И из ярких заголовков, что медленно, но в состоянии прочесть. - Цзимр хочет, чтобы Ровер переоделся? Или хочет его переодеть?

А тело наглое, тело не отодвигалось. Отзывалось более громким мурчанием, мурашками, подставлением под касания. Просила ласкать, уделять внимание, трогать. Едва уловимо вздрагивало, когда Цзиянь задевал наиболее чувствительные места или оказывался к ним опасно близко. Неизменно кот. Весенний. Молодой. Здоровый. Чувствительный, ласковый и любивший своего человека.

Когда мужчина вновь убрал руки и зашевелился так, как Ровер не одобрял (на удаление), выпустил когти и надавил, останавливая эту вошкотню. Сильнее надавил всем телом и приподнялся, упираясь нижней частью сильнее за счет того,  что уперся полу-выпрямленными руками в чужую грудь с чуть выпущенными когтями. И заглянул в лицо, в глаза. Прямо, не мигая, серьезно. Мурчание не прекратилось, но стало куда тише, едва уловимым, отзываясь скорее внутренней вибрацией где-то в грудкой клетке, утробно.

- Цзимр боится Ровера? Или Ровер делает что-то неправильное? За что людей "сажают в тюрьму". Преступление. И ему это прощается, не идёт в тюрьму, потому что избранный ками. Чтобы не злить ками, Роверу разрешают. Но Цзимр боится, потому что человек и не хочет совершать преступления.

Отредактировано Rover (2025-10-06 21:30:55)

Его человек был ласковым. Очень ласковым, но бесконечно глупым. Вроде бы прожил всю жизнь человеком, знал и видел многое, умел читать, разговаривать и пользоваться сложными технологиями,  деньгами и вот этим всем, для чего нужны мозги, а на деле - глупый, бесконечно глупый, освоивший навыки, но как-то криво, совсем ими на деле не владея! Ровер очень злился и совсем не злился на это одновременно. Потому что любил своего глупого человека, любил его ласку, любил его компанию, просто - любил и всячески показывал это, хоть глупому, хоть какому. Но и злился, потому что Цзимр - глупый, драматичный, бесполезный, поэтому не понимал ни Ровера, ни себя, ни языка, на котором разговаривал, ни желаний, ни ситуации, ни... да ничего он не понимал, да, будто бы не умел всю жизнь думать. На что котику плевать, если честно, ему-то какая разница до мозгов чужих, вот только глупость Цзияня мешала. Путала. Злила. Не позволяла просто любить, просто делать то и так, как хотелось котику, не позволяла вылизывать и делать вещи простыми, сбрасывая кучу сложного. Не позволяла быть как Ровер и просто любить как Ровер. И, если честно, и вовсе ставила под вопрос: а любил ли Цзиянь вовсе? Или только думал, что любил, а на деле это было чем-то другим. Потому что глупый, мог и это спутать.

- Ты думаешь, что я глупый. Ты думаешь, что я не умею любить. Ты думаешь, что понимаешь, что говоришь. Ты думаешь столько всего, Цзимр, - Ровер звучал очень уверенно и эмоционально, но не кричал и не давил. Не интонацией, вернее, только смыслом. Потому что если даже он, кот, который по определению неопытный, глупый и чуждый человеческому миру заметил и сумел сделать кое-какие выводы, то факты и реальность явно не в пользу Цзияня. - Но ты думаешь всё неправильно. Потому что драматичный - человеку, мужчина - глупый, - слова Чанли имели смысл и позволили упростить понимание. Люди всегда думали ерунду и были драматичны, а мужчина бесполезные и глупые. Но умели ласкать, нуждались в ласке и тоже имели акую-то причину существовать. Ну, в общем, не поспорить, понятно ведь. К котикам это не относилось, но они оттого и совершенны, у них оттого всё работало как часы и природой продумано. Даже то, как взаимодействовать с глупыми людьми и располагать их к себе мурчанием, да. - И боишься. Всегда, - Ровер насупился, не меня своего положения. Только хвост стал активнее, то и дело качаясь туда-сюда.

- Дурак, - пробурчал почти обиженно, потому что как вспомнил всё, так даже обидно стало, досадно, да, с новой силой. - Ровер - нет, не дурак, - всё также пробубнил.

- Ровер ласкал Цзимра, Ровер трогал и облизывал его возбужденный член, Ровер тоже был с возбужденным членом... Цзиянь дурак, если думает, что Ровер не способен понять. И увидеть. Возбуждение, знаешь ли, видно. И большое. И пахнет, - совершенно, абсолютно глупый человек. Не думал ведь, что Ровер ласкался, не понимая, когда оба возбуждены? Когда до этого говорили о самках и о том, что у людей спариваться можно по-разному, как недоступно котам? Очень глупый. Роверу даже снова досадно стало за то, что именно ему достался такой глупый человек! Любимый, но глупый. - Ровер может не знать, как у людей, может не знать, как делают люди, но Ровер не дурак , - он дернул головой, не встречал, но и не обрывая прикосновения каким бы то ни было образом. Ему бы хотелось, чтобы Цзиянь был умным, чтобы ничего не портил, чтобы они могли просто нежиться и котику не мешали делать то, что он начинал, прежде чем у человека  в голове что-то менялось и он менял ход действий, положение желания и вообще все на свете, но... если Ровер сейчас поддастся этой тяге, то как тогда ещё Цзиянь узнает, насколько глупый? И что кот всё видит, в отличие от него глупый? Никто не узнает, никто не скажет! Если только Цзияно не найдёт себе кого-то ещё. А этого Ровер позволить не мог. Человек глупый- но его, и разбираться с этой глупостью тоже - только ему. И с его возбуждением. И с членом. Если только Цзиянь в самом деле испытывал и чувствовал то, о чём постоянно повторял.

- Ровер не отталкивал. Ровер ласкал. Всегда ласкает. А Цзиянь всегда боится, всегда не дает котику ласкать, всегда не знает, чего хочет. "Потому что хочет всего и сразу", да? Значит, итак хорошо, "большего" Цзияню не надо. Когда надо - берут и не путают, - он фыркнул почти с сарказмом, если бы котик освоил его в полной мере. Однако думать он умел и способен, разговоры слушал, что мог - читал, и у Чанли многое спросил, и даже попросил отыскать для него в интернете. Чтобы понять, как обращаться со своим глупым, но любимым человеком. Которого хотелось оставлять рядом с собой, ласкать и проявлять внимание. - Бесполезный, драматичный, глупый человек. Любимый человек котика. Половинчатого и... любого котика. Ровера.

Ровер покачал головой снова, дернув ушами и хвостом - в осуждении, эмоциональном порыве и вырывавшейся на волю справедливости. Имени котика. Умного и просто желавшего ласки. Всякой-разной. И той, о которой говорил Цзиянь, но которой боялся и избегал - тоже. Будто котик её не заслуживал или неспособен. Тогда зачем дразнил? Кот тоже умел дразниться. А после всего, что узнал у Чанли, в курсе куда большего. А его человек... даже в этом в своего котика не верил. И не говорил. И не понимал.

- Говорит про любовь, говорит, что не хочет спариваться, хочет любви в спаривании, но это не спаривание, и любовь не спаривание, и любовь не любовь, и.... а сам не верит в то, что Ровер его любит. Не видит. Не понимает. Глупый. Цзиянь обвиняет котика, боится и грустный. Говорит про любовь, но не любит. Говорит, что ему тоже сложно, но сам ничего не делает, чтобы это исправить. Котику всё решать за глупого человека и за себя, а котик... просто котик, и хочет быть котиком. У котика лапки. И уши. Даже если половинчатым, даже если Цзиянь такого только и любит... но не любит, потому что потому. Драматичный.

Оттолкнувшись от чужой груди, Ровер выпрямился, полноценно устроившись в положении сидя на своем человеке, не убирая согнутых ног со сторон. А взгляд острый, очень живой, эмоциональный, цепкий. И уркаи на груди скрестил, праведно насупившись вновь. Сглотнул, выдохнул шумно, демонстрируя неудовольствие и степень чужой глупости, как и собственного неудовлетворения.

- Если говорить, как говорит Цзимр, и верить в то, что Цзимр говорит, значит, Цзимр Ровера тоже не готов любить, да? Разлюбил, да? Раз Ровер может разлюбить в один момент, хотя всегда говорил до этого, что любит, что выбрал. Значит, и Цзимр тоже. Значит, раз Цзимр не верит в любовь Ровера, он и сам не любит. Не знает, что такое любовь. И Роверу ему тогда говорить нечего, - он фыркнул, а хвост совсем активно забился туда-сюда, пока одно ухо дернулось. Половинчатый кот ворчливо пробормотал себе под нос, точно ругался самыми бранными словами. Умильно, конечно, но что поделать, если коты таковы и не грозные, что глупых людей путало в их восприятии. Пока кровь когтями не пустят и не зашипят, да.

- Ни любовь, ни спаривание. Не знает, чего хочет, ничего не хочет. Только бояться. А кот в этом не виноват. Но кот - это просто кот. Это Цзимр - не просто. Зачем вообще Ровер соблазняет Цзимр, если Цзимо дурак: ни любви, ни спаривания, ни ответов. Боится. Не верит. Не любит. Дурак. Глупый. Дурной. А ведь Роверу всё равно, даже если дурной, он и глупого любит... Но не любит. Цзимр так решил и Цзимр не хочет. Драматичный.

Отредактировано Rover (2025-10-06 23:13:55)

- Дурак. Дурной, - с усталым мурчавым вздохом, будто бы не меньше сотни лет разгружал вагоны. Известный факт, с которым коту приходилось имелось, никакой новости, да? Но человек в самом деле глупый. И очень, очень медленно обучавшийся. В сравнении с Ровером, разумеется, ведь едва ли у человека имелся хоть какой-то шанс в сравнении с котом, да, это сглаживало и являлось важным уточнением.

Отзывался на ласку и прикосновения точно также, как делал это всегда, потому что оставался собой. А Цзиянь как был важен и приятен, так и оставался. Непонятно, чего в этом сложного и отчего оказалось невозможным, чтобы поверить и разглядеть, но лучше поздно чем никогда, наверное. Может быть, оно чему-то Цзияня научит и предотвратит несколько потенциальных "испортит". И даст понять, что у Ровера вполне валидные чувства, мысли и вообще он куда большее, чем Цзиянь себе рисовал.

Ровер не знал, что творилось в голове его человека, и в этом часть проблемы, потому что творилось в ней что-то проблемное, а повлиять на это кот не мог. Но быть способные читать его мысли, пожалуй, не хотел. Слишком тогда шума много, да и имелись более приятные, интересные и любопытные способы коммуникации. Которые замечательно работали всякий раз, когда Цзиянь не ударялся в дурость и страх.

Не отвечал на поцелуй, но не потому, что не хотел или противился, а просто для того, чтобы насладиться чужими прикосновениями. Позволял собой восхищаться, позволял себя трогать, целовать и обожать - так уж и быть, ладно (кот и есть кот, даже если или особенно если половинчатый). Мурчание и отклик тела был куда более красноречив, вполне открыто показывая, что нравилось, подставлялось и не отдалялось. Прикосновения Цзияня были и оставались приятными, а несколько дней вдали от своего человека - это не пустой звук для "существа привычки и территории", к которым кот относился.

От прикосновения к хвосту громко фыркнул-мрк-нул, томно, уютно и продолжительно, и через ноздри задышал, едва поерзав и приподнимая зад самую малость, чтобы его человек продолжал трогать, желательно - у основания, желательно - побольше и подольше.

- Если Цзимр сомневается и боится... чего угодно боится, - устроив руки на чужих плечах, едва уловимо, но совсем не невесомо шевелил пальцами с выпущенными коготками, чтобы не царапать, но оставлять ощущение острия и игривости на коже. - Ровер может всё сделать сам. Цзимр просто расслабится и будет стонать, - а смотрел прямо-прямо, как и всегда, не моргая толком, облизнулся, - и ничего не испортит.

Ровер ничего не умел, но ему хотя бы пояснили. А с учётом того, какой он умный, способовий и вообще котик, точно сможет применить всё на практике. Несмотря на доверие своему человеку, в подобных вопросах ему всё-таик не стоило доверять, ведь он каждый раз порывался сделать всё "как надо", обучать и пояснить, но ни разу не оказался успешен. Так что Роверу стоило позаботиться об этом.

- Мало поцелуев, - мурчаво. Покачав головой, прищурился с хитринкой. - Цзимр не хранит баночку здесь, только у кровати, - половинчатый котик заметил, да, и зачем такие баночки нужны узнал, и почему без них проблематично. Когда не самка, да и иногда даже если самка. - Ровер свою не купил... только сладкое, - выдохнув через ноздри, более выразительно пошевелил пальцами, немного упиарая коготки в плечи, что ощущалось даже через ткань, и сильнее изогнулся, ближе прижавшись, чтобы Цзиянь мог ещё раз почувствовать, как ему повезло с великолепием кота. Главное чтобы не спрашивал, откуда тот говорил так, будто знал и уверен. Ровер ведь честно ответит, а его ответы Цзияню редко нравились.

Было у Ровера и непривычное волнение, и куча всего прочего - непривычного. Однако он просто это принимал и проживал, не переключаясь и не ныряя слишком сильно. Люди - сложные, а его желания - простые, как и чувства по отношению к человеку - более чем прямолинейные и конкретные. Потому волнение и неумение не могло взять вверх над целью, любопытством и простым желанием, которому коты в природе вообще-то категорически не способны сопротивляться, следовали подобно запрограммированным без осознания, знавшие процесс, но не его нюансы и последствия.

Потому не страшно, а что волновался - то пускай. Любовь - это просто любовь, спаривание - это просто спаривание, и ничего в том сложного, ведь оно  считалось нормальным у людей, оно свойственно людям, в каокм-то виде - и котам тоже, а раз было, то способно существовать и не требовало каких-то глубоких измышлений. Так что Ровер намеревался просто сделать то, что прежде видел, но не понимал, а сейчас разобрался. Может быть им обоим станет легче, может тяжелее, может как угодно. Но Ровер - неизменно молодой здоровый весенний кот, у которого не было никого важного и нужного, кроме Цзияня. И пускай даже спариваться - или любить - мужчинам друг друга было чем-то редким среди людей, это всё равно возможно. Никто не самка, никто не выносит котят, но люди - сложные и драматичные, потому самки научились заменять самцов, а самцы заменять самок. Больше об этом ничего думать не стоило. И не хотелось. Потому что Ровер ощущал запах чужого возбуждения, уже уловил напряжение. И прекрасно помнил, как его занимал чужой член и наблюдение за реакциями своего возбужденного человека, так что повторить хотелось невероятно, до щикотки в наиболее чувствительных местах.

Проследив взглядом за тем, как Цзиянь избавлялся от одежды, половинчатый котик видел не столько красоту, сколько точки интереса: с каким бы удовольствием он облизал тут и там, чувствовал рельеф, текстуру, разницу запахов, сделал бы хвать тут и так, чтобы здесь Цзиянь издал один звук, а там другой... Облизнулся, сглотнув, а хвост игриво водил туда-сюда от нетерпения. Не от страха или сомнения. Всё-таки коты совершенные и не такие сложные, так что и реакция у Ровера - самая правильная и совершенная, ничего не способная испортить. Он же наполовину совершенный.

- Никаких колец, - строго и уверенно, даже нос поморщил. - Если Цзимр или Ровер хочет кончить, это значит, что приятно. Что Ровер всё делает хорошо. Ровер хочет видеть, что делает хорошо, что его человеку нравится, - он по-прежнему не понимал концепт того, что нужно держаться подольше, что не кончать долго - это особое умение и так далее. Если имелся индикатор удовольствия, способность его получить, зачем притуплять, глушить, мешать?

Поднявшись со своего места, устроил свои руки на чужих плечах и надавил, укладывая человека спиной на кровать, чтобы усесться на него свержу. Склониться, лизнуть ухо, сделать кусь мочки, снова лизнуть, и зализать от самого уха до челюсти, затем - до губ. Облизать и их, в какой-то момент стараясь неумело, но с кошачьим шармом запустить свой более тонкий и шершавый чем у людей язык в чужой рот. Ненадолго, чтобы после снова лизнуть губы и выпрямиться, все также сидя на Цзияне.

Грациозно потянувшись, стянул с себя верхнюю части одежды так, как ни одна профессиональная модель не смогла бы. Она не котик, не совершенство и не избранная. Даже наполовину, да.

- У Ровера когти... Ровер даже в пре-зе-зер-... вот с этим тягучим порвет. Поэтому не сможет как Цзимр. Пальцами, - констатировал мурчаво и в неудовольствии, указывая на презервативы, однако без излишнего разочарования. Потому что коты - это совершенство, и даже в данном случае у него имелась альтернатива. Совсем не хуже. Пока ещё Ровер держался уверенно, будто точно всё знал. На деле не совсем, но точно не такой медленный и бесполезный, как его человек. Облизнулся.

- Цзимр не будет мешать Ровера облизывать. Пока Цзимр не выдаст реакцию, которая понравится Роверу, он не будет прекращать. Вылизывать и облизывать, - пояснил кот, немного съезжая. У него много планов в голове, вернее, слишком много того, что он хотел бы облизать или что делать дальше. От этого "пояснения" собственных действий и планов были не совсем последовательны. Но в собственной голове у Ровера всё четко, потому сомнений в том, как будет делать человеку приятно и как именно вытягивать из того стоны, не имелось.

Сглотнув от мыслей, которые без четкой картинки, но с очень отчетливым звучанием и звуками вылезали в голове, он склонился к чужому паху. Устроился, обхватив снизу в районе ягодиц и бедер так, чтобы можно было фиксировать и подтягивать к себе, а после принялся облизывать. Мог бы сразу член, но нет: начал с внутренней стороны бедра, под яичками, сами яички, с исключительно кошачьим азартом, старательностью и пристрастием. Иногда чуть выпуская когти, вызывая реакцию по коже. Негромко мурча и чуть чмавкая. Прежде чем дойти до самого член аи начать облизывать ежу его. Но не сверху, а снизу, от основания, задевая и вену, и обводя со всем сторон, прежде всё-таки дойти до головки. И начать с ней откровенно играть, проверяя выносливость, отзывчивость и реакции своего человека на подобное. Для чего несколько раз поднимал на того игривый, по-кошачьему дурной взгляд.

Котики сами по себе ласковые, мурчавые, тактильные. Могли и кусь, но это только если сделать что-то не так, разозлить или словить не ту волну кошачьего настроения в моменте. В основном же они и терпение, и заботу, и нежность - так бы это люди назвали проявляли. Особенно к людям. Не имея при этом никакого сексуального подтекста, не стремясь спариться с этими "странными двуногими котами которые работают как-то не так". И друг с другом тоже могли быть и заботливыми, и нежными, и жадными до внимания.

Вот только всё менялось, когда речь заходила о спаривании. Когда самка поймана и приняла ухаживания, ни о какой ласке, прелюдии и прочем речи не шло: процесс был понятен, конкретен и весьма груб, нацеленный на конкретное, заложенное по обе стороны, державшиеся исключительно на инстинкте, вызывавшем "конкретные механизмы." Коты даже не очень понимали последствия своих действий и принципы их работы, то просто щелк в организме, нужда, программа. А с людьми... у них всё, похоже, сложнее. И сейчас Роверу, который неизменно кот, но половинчатый, стоило балансировать. Буквально между двумя мирами, одновременно различными и схожими. Потому что Цзиянь - не кошка, не самка, не женщина. Потому что спаривание - любовь, как он называл это - между мужчинами у людей возможно, но не для котят и иначе, сложнее. Потому Роверу стоило учитывать. И давать Цзияню то, чего тот хотел: прелюдии, эмоций, время, что там ещё? Пробуждая в себе кота, но игривой, а не сезонной частью.

Так что Ровер облизывал, процарапывал коготочками, мурчал и в самом деле получал удоволсьтвие просто от того, что мог ласкать такую чувствительную и интимную у людей часть тела, ощущать запахи возбуждения и настроения, слышать реакцию, расходившуюся не только по члену, но и по коже, как Цзиянь сам не осознавал, зато улавливал Ровер. И откровенно играл с этим, неизменно наслаждаясь и находясь на чтуь-чуть "своей" волне, не отдельной от его человека, но немного на своих нотах.

А аппетит, как известно, приходит во время еды. Благо, что у Ровера в принципе с аппетитом все в порядке, а то, что он собирался, планировал и намеревался сделать с Цзиянем - дело ему известное. Потому, по мере нарастания реакции в мужчине и собственной игривости, он перешел от облизывания к тому, чтобы заглотить член. Сначала немного, потом облизать, затем глубже, пристроившись иначе. Едва не чихнул, но не чихнул, затарахтел громче. На человека своего глянул с глазами едва ли не горевшими, блестевшими. Спина изогнулась чуть сильнее, зад вместе с хвостом задрался, потому что уровень игривости и возбуждения в самом Ровере возрос. Он, правда, не умел правильно обращаться с членами, ему наверное надо посмотреть сотни часов "фильмов", чтобы разобраться, и потом ещё сотню часов мучить своего человека. Потому что хоть член во рту - это интересно и нравилось, но при этом вызывал некоторые сложности, с которыми стоило научиться обращаться. Особенно если Ровер пытался заглотнуть его поглубже, не задевать своими клыками и продолжать облизывать.

Мркнул, попытавшись сглотнуть, чтобы сделать себе комфортнее и "освободить место", но не очень получилось. Потому выплюнул член, посмотрел на Цзияня, облизался с пошлым, даже развратным прищуром, очень соблазнительным (каким котик быть умел), и вновь заглотнул, немного меняя позицию тела, головы и шеи так, чтобы лучше пристроиться, чтобы взять глубже, чтобы не так мешало горлу и всему-всему. Не теряя игривости и будоражившего любопытства, чтобы теперь научиться играть и обращаться с членом вот так тоже.

"Хочу, чтобы Цзимр меня трогал," - промурчал, продолжая своё действо. - "Но и не хочу тоже. Тогда отвлекусь на его руки. И не смогу учиться, играть тоже не смогу. Значит, не надо, чтобы трогал...  Но хочется. Но больше - чтобы нет," - так или иначе, кроме ушей его человек всё равно ни до чего не дотянулся, а если бы к ним прикоснулся, то Ровер точно бы сбился. Если бы нашелся способ потрогать ещё и хвост, то едва ли бы смог продолжить, такой заведённый и спровоцированный ещё сильнее. Так что не разрешал человеку к себе касаться, охотно, старательно и увлеченно заглатывая его член раз за разом. Слушая стоны. Улавливая, как напрягались мышцы, все сильнее, как менялись чужие реакции. Это очень нравилось. И намеревался продолжать делать это до тех пор, пока Цзиянь не достигнет пика. Чтобы почувствовать еще один вкус и запах, чтобы увидеть иные реакции, чтобы мышцы расслабились, и чтобы потому взглянуть в глазах - и увидеть так всё, что увидит. Облизываясь.

Времени наверное в самом деле прошло немного, возбуждение и терпение - вещи не совсем совместимые, да и природой процесс заложен на конкретный результат, а не ради удовольствия, так что странно, если бы длился долго. Но Ровера это не смущало, он воспринимал вещи такими какими они были, и если кончать у людей означало симпатию, удовольствие и наслаждение, то ему бы наоборот следовало стремиться к тому, чтобы его человек делал это почаще. Значит, ласка Ровера успешна и хорошо, то индикатор "качества" и  комплемент. Если это не так и заблуждался в своей установке, то Цзияню стоило пояснить это в будущем, научить, как иначе, объяснить, как лучше. А если как всегда не сможет, то снова столкнётся с последствиями, упустив возможности и ощущения.

Сейчас же Ровер получал именно ту реакцию, которой ждал и которую хотел. В каокм-то смысле, да, одинаковая и та, которую он уже видел, но это его не смущало: вкусная еда оставалась вкусной спустя и раз, и два, и три, хорошее мясо - это хорошее мясо, так что и Цзияня вот таким он готов наблюдать раз за разом, собственно, становясь причиной подобного поведения. Как мужчина напрягался, как стонал, как порывался, как - послушно, хорошо - не касался, но при этом толкался в рот, то и дело поддаваясь рвению хотя бы так. Что кружило голову и побуждало лучше стараться, чтобы точно довести своего человека, стараясь не сбивать дыхание, потому что, ну, сложно не, когда собственное возбуждение захватывало, как и утробное, игривое мурчание.

Когда Цзиянь кончил, Ровер издал очень необычный мурч-тон, прищурившись сильно в явной гордости и томной игривости, лишь только частично выпустив член изо рта: чтобы не подавиться, но так, чтобы быть способным успешно проглотить, обвести языком внутри рта, а после неторопливо выпустить, очистить со всех и сторон, а затем облизнуть губы, всё слизывая, глянув в этот момент на Цзияня и взгляда не отводя. Знал, что его человеку  нравились золотые глаза кота, так что конечно же воспользовался этим, пф, как бы ещё. А хвост качнулся, не переставая торчать. Можно сказать, почти второй член.

Но самому Роверу мало, он ведь только начал, да. Потому, убрав руки с прежнего места, ловко и грациозно потянулся за смазкой. За презервативом тоже на всякий случай, потому что лишний повод повозиться, но он если и понадобится, то позже. Точно сейчас. Сейчас, не давая своему человеку передышки, половинчатый кот продолжил свой план и получение им заслуженного (с таким-то тугодумным человеком кошачьему терпению можно точно позавидовать!), потому вернулся к чужим ногам. Только на этот раз развел их сильнее и постарался чуть приподнять за поясницу, глянув на мужчину:

- Цзимр, помоги~ - мурчаво и игриво. Вот и будет вкладом человека вне стоном, да. Остальное Ровер всё равно сделает сам, точно ничего не испортит, котики даже вазы не портили, а приводили из одного состояния в другое, да.

Хорошенько облизав свой язык изнутри, чтобы был не очень сухими, он устроился у чужих ягодиц, чтобы, придерживая, раздвинуть их  и начать вылизывать у дырки. Не смещался и не тушевался: привычный у котов жест, разве что нёс иное значение и применялся в другом контексте, не в сексуальном. Но сейчас Ровер только половинчатый кот, потому и сексуальный контекст появился, так что имел двойные причины делать то, что делал. У него коготки, потому как Цзиянь не сможет, но помимо коготков имелся ещё язык, и его применить в деле Ровер исключительно счастлив, что и сделал, неумело, но с пристрастием вылизывая, чуть просовывая, снова вылизывая и так раз за разом, откровенно увлекшись с чавкающим довольным, почти жующим мурчанием, словно перед ним самая вкусная из мисок с мясом. Его человек.

Значительную часть реакций Ровер из-за своего положения и занятия не видел, но если Цзиянь не сопротивлялся, не пытался помешать и не выражал недовольство, значит - всё хорошо, а если реакции вне языка тела и наблюдал, то они не несли и не означали ничего дурного. Половинчатый кот непременно запомнит, и если вдруг увидит снова или отметит уже у себя, то будет знать, что всё в порядке, что так и должно, так и полагалось.

А судя по тому, что Цзиянь и сам решил что-то делать, и даже согласился с тем, что Ровер сказал про свои коготки, то всё точно была правильно и Ровер делал всё как полагалось, да, и понимал всё правильно, да, и мог продолжать, да, а не просто хотеть и думать, что всё правильно.

Прежде его человек проделывал с Ровером подобное, и подобное же снилось. Но Ровер знал лишь ощущения, он никогда не видел процесса вот так близко, буквально перед собой, по-настоящему, потому понятия не имел, как выглядело то, что он испытывал. Потому позволил Цзияню вмешаться и стал очень жадным наблюдателем, крайне любопытным, до неприличия почти. Потому что по-прежнему трудно осознавать, как свой задний проход использовали люди, что подобное использование было приятным, каким-то особенным, стеснительным, близким, нужным или важным. И тем более не видел - вот так, вживую, настолько близко - как задний проход мог расширяться, реагировать, как пальцы в нём выглядели. Роверу настолько любопытно, что он заворожённым и заинтригованным откровенно пялился на пальцы и отверстие, будто ничего другого не существовало. Широко распахнул глаза, не моргал почти, а уши и хвост активно реагировали на движение, на то, как постепенно мышцы  будто расширялись, и внутрь проникало всё больше, будто зад - это перед... Ровер сглотнул, громко тарахтя от занимательности, любопытства и каких-то странных ощущений, каких никогда прежде не испытывал, ещё и от того, чего прежде никогда не видел. Смущения Цзияня не замечал и едва ли понял бы, это бы смутило: раз его человеку нравилось, его человек не останавливал, говорил, Что любит, и очевидно хотел продолжать, значит всё желанно и правильно, даже если обычно у людей принято иначе, но можно и так. Чего тогда смущаться или стесняться, ну? Хорошо, что половинчатый котик об этом не думал.

Он только смотрел, облизывался, в какой-то момент начал ерзать, очень жалея, что Цзиянь сказал не облизываться из-за смазки. Интересно ведь,  смог бы он тогда языком, как глубоко бы тот проник, как бы это ощущалось, как зазвучал бы его человек, какими бы стали стоны, прочая ерунда, что бесформенно лезла в голову, но провоцировала возбуждение и будоражила.

Так он смотрел какое-то время, по не стало совсем душно, жарка и томно, а не двигаться становилось все труднее. Очень хотелось трогать, касаться, шевелиться и делать хоть что-то, чтобы ак-то всё выплеснуть. Потому, когда пальцев стало три, терпение половинчатого котика закончилось.

Ему не нравилась мысль, вернее факт, того, что сам не мог также. Из-за когтей, потому что кошачьи, потому что заденет, сделает больно и ничего с этим не поделать. Но у Ровера не только непригодные пальцы, но ещё язык, в ещё член здорового активного котика, да, который вполне конкретно знал, чего хотел. И подготовился как мог, потому что его человека оказался не способен, но хотя бы не против - и любил. Роверу этого порка достаточно, даже не так - большего и не надо, ведь его человек буквально его и под ним, на своём месте.

- Цзимр, больше не могу смотреть. Раз нельзя облизывать... из-за смазки. Я продолжу. Сам. Не пальцами, не языком. Членом. Хочу. Очень, - трудно повторимым голосом, словно ни то сглатывал, ни то облизывался, потянулся за резинками. Они Роверу не слишком понятны, но зад всё равно выглядел узко, а у людей не принято, чтобы было больно, это считалось плохим и должно быть иначе. Потому Ровер не уверен, как и что слезет, но уже знал, что резинка помогала скользить, и если так, то это точно было тем, что нужно.

Оставалось самое сложное: открыть и как-то напялить, потому что хоть Чанли и объяснила, краснея да стараясь сохранять невозмутимое лицо, практического опыта у Ровера не имелось. А хотелось показать, что не бесполезен, что готовился, что учился, что знал, что делать, и что хотел своему человеку сделать приятно, а не больно. Потому начал возиться, не нервно, но чуть торопливо из-за возбуждения и нетерпения. В любой другой ситуации то, что в перву раз он совал в рот и что вызвало странную реакцию у Цзияня, могло бы занять Ровера, он бы играл и залипал, но сейчас жевать резинку не пытался, как и просунуть в неё язык, да. Цзиянь не пояснил, а он всё равно сейчас разбирался, вот какой самостоятельный и любознательный! Думал о том, как будет "любить, а не спариваться" со своим человеком, даже если разницу среди них двоих улавливал исключительно Цзиянь.

Разобравшись, наконец, и вполне успешно, без лишних жертв и бормотания осилив натягивание резинки, Ровер убрал руки Цзияня обратно куда-то наверх, даже не думая куда и непроизвольно не отпуская. Сам потянулся наверх, ненадолго навис. Чтобы потереться о лоб, облизнуть где попадется, а потом поцеловать, очень стараясь не дуреть и не пугать своего человека. Такого глупого, наверное ещё и хрупкого, ведь куда ему до кота, даже половинчатого. Но любимого и желанного, потому не нужно пугать, и делать больно тоже не нужно.

- Ровер знает, что Цзимр будет не очень приятно сначала, но если Ровер всё сделает правильно, сначала закончится и будет приятно потом, - оттолкнувшись, он опустил глаза вниз, перенеся опору на колени. Чтобы можно было приподнять и попридержать Цзияня, а ещё видеть, что он делал и куда намеревался пристроиться. Потому что прежде никогда не видел. И хотел всё сделать как следовало. И  в принципе - хотел. То, что и полагалось молодым не только котам, но и людям, да. Когда оба здоровы, друг друга любили и решали, что лучше самок.

- Цзимр-р, - произнес будто даже на слух шершаво, потому что ему так волнительно, но в хорошем смысле, и очень уж хотело. Потому Ровер пристроился, зафиксировав и своего человека тоже, а затем немного надавил, поддаваясь вперед, чтобы протолкнуться во внутри. Отчего даже дыхание перехватило, потому что кольцо мышц сжимало так крепко, хватко, что если бы не пальцы прежде, смазка и резинка, то Ровер бы точно без сопротивления не протолкнулся. Странные ощущения, но член обволакивало тело и тепло, рецепторы реагировали, а это именно то, что ему нужно, то, чего хотелось. А привыкать и расценивать будет потом, потому что ощущения - это ощущения, смысл раскладывать их по полочкам.

Он издал стон, приоткрыл рот, облизнулся, немного подвигав пальцами с едва выпущенными коготками, и поднял дурной взгляд золотых глаз, чтобы встретиться с другим дурным взглядом золотых глаз. Облизнуться снова, сглотнуть и потянуться вперед с наклоном, чтобы поцеловать, чтобы облизать, попутно начав толкаться. Стараясь быть любящим ласковым человеком, а не спаривающимся грубым животным.

Наверное, сейчас Роверу легче: его природа хоть и перевернулась с ног на голову, он хоть мало что знал и учился "жить" заново, когда не на четырех лапах, но конкретно сейчас, в "спаривающейся любви", Роверу в самом деле проще. Ведь у никого не было. Совсем. Ни самки, ни женщины, потому с ощущениями, "а как оно было естественно" и "как бы было тогда" - не знаком, задаваться такими вопросами не мог, и единственный опыт, который знал и ощущал - это тот, который происходил сейчас. Именно потому Роверу проще принято то, куда он вставлял свой член и как это происходило: наверное, без разницы, куда вставлять, ведь и то, и другое отверстие узкие, оба сжимали, в оба можно толкаться, оба доставляли удовольствие.  Просто из одного выходили котята, из другого - нет. И, если упрощать, то "самка" всё равно имелась, роли всё равно те же, как и процесс. Цзиянь - его самка, когда они спаривались любовью, в остальное время - его человек, его семья, его стая и его близкий, допущенный запах. Простое распределение, ложившееся на понятие "сложных непонятных людей", какое Ровер способен без скрипа принять и впредь следовать. Стараясь бороться не столько с непривычкой, сколько с тем, что его "самка" - не кошка, а нежный человек, его не надо покорять, не надо уговаривать, не надо удерживать силой и с силой брать, показывая тем самым, что именно он самец, способный защитить себя, обуздать чужие брыкания и подарить самое стойкое потомство. Стараться быть осторожным, не грубым - это в спаривании любовью труднее, чем вне её, потому что Ровер сам по себе и ласковый, и тактильный, и мурчавый. Но там и взаимодействие другое, и "вшито" в его кошачью подкорку иное. Придётся и в этом "перешиваться", хотя на фоне той перекройки, через которую кот уже прошёл, это даже не казалось сложным. А у человека не имелось выбора, кроме как теперь проявлять понимание и терпение. Сам виноват, что бесполезный, но теперь хоть каку-то роль сыграть в "обучении" половинчатого кота. Которому на деле то чтобы нужен был какой-то другой человек, когда свой уже умелся. И вполне себе терпел, хотя выдавал реакции... другие, не как обычно, когда Ровер ластился, сидел на нём или мурчал.

Другая мимика, другие реакции тела, поддавался и двигался иначе - всё другое. И непонятно, приятно или нет, что чуть сложно: хотелось, чтобы Цзияню было приятно, в то время как вшитое на подкорку вполне себе удовлетворялось сложным лицом, твердившем об обратном, ведь у кошек никакого удовольствия - только сопротивление и сила, чем больше сила - тем больше недовольства, тем лучше результат. Потому Ровер не знал, как ему реагировал и как он сам себя ощущал. Разве что отчетливо и честно признавался себе, что ему приятно. Нравилось быть в Цзияне,  нравилось в него толкаться, нравилось ловить отклик тела в новых местах, но при том не изолировано, неизменно вызывая реакцию и "в прежних местах", и звуки неизменно вызывая, и при этом самому испытывать какое-то правильное облегчение от того, что член пристроен, и что ему могло быть хорошо, и вот так, и даже в самом процессе - это ли не открытие, а что ещё надо-то, собственно?... Половинчатый кот получал сейчас всё, до чего способен был додуматься, а можно ли больше и, если так, то зачем, когда уже всё в моменте имелось. В общем, вполне доволен.

Потому толкался, время от времени одёргивая себя от того, чтобы не быть грубым, чтобы не сжимать руки и не кусаться за шею, не рычать. Потому что Цзияню не нравилось спаривание,  но нравилось заниматься любовью. Роверу неизменно странный, непонятный концепт, но он старался не забывать и как-то его различать. Спаривание - о грубости и котятах, о силе и демонстрации лучшего кота на районе, выигрыш в конкурентной борьбе. Любовь в спаривании - о чём-то другом. Слова Чанли, которая кое-как попыталась объяснить (ведь его человек и этого не смог, не пытался даже), что это означало, кое-как пытался воплотить в реальность. Чтобы быть человеком, который любовно спаривался с другим человеком, а не котом, животным, которым просто чел инстинкт и прошивка без даже осознания процесса как такового. В том и разница между людьми и котами, может быть.

- Придётся отпустить, - облизнувшись, чуть рычаще, возразил, разумеется. Котам нужно личное пространство. Много, часто. Они бесконечно независимые, да! И еда клянчили как по часам, и людей преследовали даже в туалете - это всё тоже от, кхм, бесконечной независимости. И привязанности. - Но потом. Когда Ровер захочет. А сейчас Ровер не хочет. Роверу сейчас нравится быть в Цзимр-р-р, - толчки и голод не только кошачий, но и человеческий, но юношеский,  то подтверждали.

- Тесно, горячо. Хорошо, Цзимр-р, - а когда его человек вот так обхватывал, то получалось толкаться глубже, тогда и на яички давление увеличивалось, тогда было совсем хорошо. И больше прикосновения друг к другу. И от такого голоса Цзияня ужи жадно улавливали и поддергивались подобно что-то споймавшим локаторам.

Не выдержал, ровер в какой-то момент всё-таки сделал кусь за плечо, но тут же принялся зализывать, не прекращая толкаться, просто ощущения становились все более напряженного-приятными, все более дурманящими, что могло говорить о том, что приближался к окончанию. Но пока не приблизился - продолжал, и продолжал, и продолжал, едва уткнувшись клыками в плечо, но совершенно не кусая: только и можно было слышать, как рычал-стонал в таком положении, в какой-то момент сумев найти силы на то, чтобы от плеча оторваться, облизнуться (а рот-то влажный), и потянуться за поцелуем, настойчивым, грубоватым  и глубоким, переполненным многим. Чтобы продолжать и продолжать, пока не накроет и не кончит.

Роверу прекрасно известны все дальнейшие ощущения, наступавшие после того, как кончаешь. Ведь он уже проходил через это. С и из-за Цзияня. Даже не совсем единожды, да! И в реальности, и во снах. Потому да, ощущения знакомые и неизменные, но те самые, к которым хочется из раза в раз возвращаться, испытывать и повторять - Ровер без понятия, могло ли такое надоесть, сам он точно не на той стадии, да.

Немного подождать, отойти, понежиться, совладать с ощущениями и ищи же насладиться, отпуская себя в благую лень, а затем повторить, потому что прежде всегда выходило больше одного раза - это тот план, что Ровер выстроил, на какой настраивался и каков пришёл в голову, лениво и расслабленно. И ничто в этом плане не изменилось, вот только... Не так. Что-то не так.

Ухо сделало дерг-дерг. Хвост под ним повел кончиком туда-сюда, вздрогнув.

Соображалось пока дурно, нужно чуть времени, чтобы прийти в себя, понять своё положение и переварить ощущения, исходившие от его человека. Противоречивые. Не походившие на все те прежние разы, когда Цзиянь кончал. Когда тому однозначно нравилось, когда никакой смуты, когда читался даже не знавшему ничего и не о чём половинчатому коту. Даже едва насупился, преодолевать лень, и повел носом: отчего-то казалось, что Цзиянь не кончил, однако это подозрение тут же рассеялось. Понравилось, значит?... Раз кончил. Но не так, как прежде. Не в привычной для кошек инстинктивной боли, не в прежнем удовольствии, а в звуках и лице таких противоречивых... это зачесало где-тов затылке, будто желая растормошить расслабленность и приятное послевкусие.

Мркнул в ответ на ласку, поддаваясь на неё с легкостью и возвращая в ответ. Ему хотелось нежиться. Чтобы долго гладили, трогали, чесали и снова трогали. И никуда не уходили.

- Не хочу, - уверенно, впрочем, почти беспардонно прямо. Глаза, то закрывавшие, то щурившиеся, дурно, но прямо уставились на своего человека. - Цзимр не понравилось, он поэтому хочет? - потому что озвученное не имело смысла. Ровер уже "завоевал" свою "самку", взял. Их роли понятны, несмотря на всю чуждость кошачьей природе (людские тела - другие, главное, что испытываемая любовь неизменна). Ровер угадывал, добивался, проявлял инициативу - получил то, что следовало. Стало более-менее понятно, в общем и целом как объясняла Чанли. А теперь Цзиянь что-то хотел изменить? Уже?... Значит, ему не понравилось, хотя он и кончил, Роверу совсем не показалось, что не понравилось. Он фыркнул про себя: а должно было понравиться, котики во всём превосходны и везде должны быть лучшими! Может, стоило бы на других людях потренироваться, чтобы точно знать, как сделать так, чтобы Цзияну было приятно и понравилось, раз у людей так положено. Но другие люди его не притягивали, так что даже и не научиться предварительно, получается. По-кошачьему беззвучно фыркнул, ухо снова сделало дерг-дерг. Не самая лучшая новость после того, как кончил и охота только растягиваться, отдыхать и ластиться.

- Прости, Цзимр, - ненадолго даже потерялся в помеси из мыслей и ощущений, облизнувшись, да забыв засунуть язык обратно, отчего кончик так и остался, прежде чем заговорить. - Я лучше не умею... пока. Так, чтобы Цзимр нравилось. Как раньше, - почти пробурчал, вернее, пробурчал. Ему вобще-то ластиться и тереться хотелось, а не ущемляться вот этим всем. Тем более то, как звучал и как смотрел Цзиянь сейчас - это снова путало, ведь в нём опять горел огонёк, а не как когда Ровер его брать! Непонятно.  Как трактовать это всё.  Лучше бы Цзиянь стал кошкой, да, тогда не было бы вот этого всего даже в любовном спаривании сложного.

От спавших волос прищурился и невыразительно чихнул, уши дернулись, а там и хвост. Но по другой причине, да. Куда более существенной для кота, который думал, что всё понял, наконец, но на практике дважды не понял. Даже не обратил внимание на то, что  было сделано в резинкой (от освобождения члена разве что непроизвольное "мрр" и волной по телу), потому что одолевали вопросы и задачи куда более насущные.

- Нужно попробовать ещё раз, да. Чтобы Цзимр точно понравилось, чтобы Ровер смог как надо. А если не получится... больше не будем, - как же путал этот огонёк, и как же тело отзывалось на прикосновения, подставляясь вообще любой частью, будь то хоть лицо, хоть бок, хоть вообще что. Коже хотелось прикосновений почти до такой степени, чтобы начать напрашиваться и вредничать.

- Но мне нужно немного времени. Чтобы... член снова встал, - тогда вернётся к тому, что прежде понял и как прежде наметил. Не сбиваясь с курса и не позволяя своему глупому, но любимому человеку снова путать и портить, да. - Ровер быстрый, но не во всём, - мурчаще, глядя настолько прямо и откровенно, насколько только способен в своем расслабленном, но не спокойном состоянии. Облизнулся. - Цзимр нужно Ровера потрогать. Роверу нужно, он хочет, чтобы его трогать. Цзимр-р-р, - всё-таки озвучил то, что необходимо. Не только для того, чтобы член вновь встал (Ровер целеустремлённый и мотивированный, никуда не денется!), но и потому что ему в самом деле нужно.

Для них обоих это новые ощущения и новая ситуация, новый способ выразить... "любовь"? Что-то значимое для Цзияня и что-то "расширенное в понятии" для Ровера, никогда не знавшего и не рассматривавшего спаривание не только между мужчинами, но и ка кчто-то особенное. Ведь для "чего-то особенного" существовал язык тела, настроенный на это в совершенстве, тысяча и один способ сказать о любви, доверии и ценности. Для кота открыть спину, повернуться ею, позволить касаться, приходить по ночам и охранять - это куда важнее, чем спаривание. Но то - для кота. Иначе - для его человека. И потому данный концепт постепенно познавал. Без долгое теории, но сразу на практике, потому что тот, кто медлил и не торопился, в их дуэте уже имелся - и это, разумеется, не Ровер.

Роверу вот вполне нравилось. Более чем понравилось. Он не мог сказать, так же сильно, как правильные поглаживания в нескольких местах сразу, но это определенно то, что хотел бы повторить. Не раз, но периодически. Ещё лучше, чтобы у Цзияня лицо было... не таким сложным, понятным, однозначным. Таким его не видел, не запомнил, тоже нужно было научиться "считывать". Правду ли говорил и, если не правду, то зачем тогда просил повторить? Не врал, ложь - вообще странный для Ровера концепт, что не тоже самое, что кошачья смекалка и хитрость, разумеется, то - другое!

Хвост довольно и неторопливо покачивался в стороне, котик не менее довольно щурился, пытаясь отыскать, как и чем можно касаться. И чужие губы лизнул кончиком языка, тоже выражая так что-то своё, не менее ценное. Пока руками трогал чужую грудную клетку, игриво выпуская коготки и "замешивая тесто", насколько это позволяла нынешняя его анатомия.

- Я и без того испытываю удовольствие, - без всякой задней мысли, честно и прямо констатировал. Если Цзияню нравилось, как и нравилось Роверу, то никакого смысла что-то менять кот не видел. Цзияню сказал, что можно так, он - за самку, а как вдруг самка может стать самцом? И без того сложный концепт, чтобы зачем-то ещё усложнять, когда обоим и без того нравилось.

Впрочем, кое-что имелось. Из того, что Роверу под душе не так сильно, как могло бы быть. И что он бы действительно поменял. После того, правда, как позволит себя полоскать, чем наслаждался каждый раз и что намеревался сделать и сейчас. Охотно поддавался чужим прикосновениям руками и губами, подставлялся, не стесняясь. Жмурясь, мурча и периодически даже вздрагивая, потому что совсем-совсем чувствителен после разрядки, так, что даже голова немного кружилось, одновременно сил так много и так лень.

Когда мог, жадно наблюдал на свои человеком, не отводя взгляда, хвост игриво вздрагивал кончиком, когда тот делал особенно... задевавшие прикосновения. и когда вновь начла скатываться вниз. Ровер знал, что тот будет делать и какую реакцию станет пытаться вызвать. Это... нравилось, такое предвкушение, горевшее и будоражившее. Собственные глаза блестели, но и чужие - тоже. Ровер сглотнул и выдал стон, пустив коготки в простынь, когда Цзиянь принялся играть с его членом вновь. Очень чувствительным, а в таком смысле - и подавно.

Роверу пока ещё трудно делать всё одновременно, ощущения переполняли и отодвигали всё на второй план. Так, что даже толком не знал, что ему делать со своими руками и телом в целом, впрочем, отдавая взамен отклик и музыкальное сопровождение. Но только дол того момента, когда Цзиянь снова не оказался лицом к лицу с которым. Который ещё не в полной мере повторно возбудился, но точно там окажется очень скоро.

Чужой вопрос заставил, впрочем, дернуть ушами и немного задуматься. Потому что Роверу очевидно: если его человек предлагал без резинки, значит, хотел без резинки, иначе бы не предлагал; раз так хотел, то будет без. Коту разница незнакома, ему в диковину вообще всё, в каком смысле не возьми. Но если это сделает его человеку приятнее и лучше, если это выразит любовь и отношение, то конечно. Роверу же меньше возиться с этими штуками и тем, как то немного скользко сжимало.

- Если Цзимр хочет, - хвост повёл туда-сюда, однако ничего делать не спешил.

Раз человек сказал, чего и как хотел, то и кот тоже скажет. Тем более что тот сам попросил трогать, и Ровер хотел трогать, но... это было совсем не просто. Это не нравилось.

- Когда мы в таком положении, у Ровера мало шансов трогать, Цзимр, - тот вздохнул, что, впрочем, вышло очень странным звуком из-за сердцебиения, взбудораженности и вообще всего.

- Роверу неудобно трогать, Ровер не может, когда Цзиямр на нём... Не может трогать, как хочет, когда в Цзимр. А Цзимр - может трогать, когда на Ровере. Тоже хочу, - не моргая, облизнулся.

- Хочу, чтобы Цзимр был на спине как Ровер сейчас. Расслабился, принимал Ровера. И чтобы Цзимр нравилось. А Ровер мог трогать, потому что будет сверху. И брать, и трогать. Иначе не могу... злюсь, хоть и приятно. Не знаю, куда деть руки, Роверу неудобно тянуться. Мало.