Старк не испугалась, по крайней мере, явно, но её шаг отчётливо изменился. Любой охотник, проведший в лесу немало ночей, мог бы услышать это неуловимое изменение, которое тоненькой позёмкой, едва ощутимым шепотком ветра коснулось кожи. Так менялся мир, превращаясь в тесную клетку, где невозможно избежать столкновения. Так стрела ложилась на тетиву, а патрон готовился к выстрелу. Знакомое, будоражащее кровь изменение — и не важно, что ни один из них ещё не прекратил движение по намеченным заранее и неизбежно пересекающимся сейчас траекториям.

Он подумал, что между ними уже заключен тот невыразимый, но тем не менее осязаемый и весомый, как клятва на крови, договор. Что в такие лунные ночи выжить может тот, кто первым схватит второго за горло, тем или иным путём. Почему вопрос злых насмешек перешёл вдруг в разряд вопросов жизни и смерти, Рамси не знал, просто понял это по тому, как много света отражали глаза Сансы — разве человеческие глаза могут быть такими зеркалами, двумя монетами, какие в старые, старые времена (на этой земле тогда правили дикие племена, воскуривающие ядовитые травы к небесам) клали на глаза мертвецов? Когда леса простирались, как бескрайнее одеяло, от севера до юга, может быть, здесь бродили люди с глазами, блестящими, словно волчьи.

Их траектории всегда пересекались, чаще намеренно, чем нет. Лунная тропа в воде, которую Санса невольно побеспокоила, ступив на мост, искажалась и дробилась на отдельные искры. Эти блестящие глаза скользнули мимо уха Болтона, словно его и не существовало в чужой вселенной, отчего уголки его рта дернулись и изогнулись. Теней на лице стало больше. Волосы Сансы — отблеск далекого костра — никак нельзя было поймать взглядом, даже узкой линии прямо надо лбом, потому что луна не добиралась под чепец. До тошноты правильно, как будто она сама была правильной. Будто проклятая птица с белыми глазами встретилась ему случайно.
Будто с ней всё в порядке, а вот с ним — совсем наоборот.

Санса заговорила; Рамси с трудом разобрал её слова, одновременно тихие и гладкие, как звук брошенной по гладкой воде круглой гальки, щёлк-щёлк-щёлк. Церковь. Его брови вопросительно взметнулись вверх.
Бог подпускал Сансу ближе, видел её в луче своего внимания, иначе она не смогла бы даже зайти в святой дом. Домерик сказал бы, что девчонку Старк надо оставить в покое — что сейчас она себя не раскроет, если только есть, что раскрывать. Он вообще не любил детские жестокие забавы. Но Домерик ничего не мог сказать уже три месяца как (именно поэтому его оружие перешло в новые руки и теперь оттягивало ремень на плече Рамси), так что Болтон не ушёл с чужой дороги, ощущая гибкий деревянный настил под ногами и выглаживая двумя пальцами рукоять ножа. Тогда Санса сама это сделала, качнувшись в сторону.

— Действительно, засиделись. Я провожу тебя, — сказал Рамси насмешливо и уверенно, чтобы его слова не показались вопросом. Но Старк не остановилась и — может быть — даже уже не могла остановиться посреди шага, не потеряв равновесия. Но, тем не менее, этого было достаточно.
Тогда он обернулся и схватил её локоть свободной рукой, качнув скромный, ускользающий из поля зрения силуэт ещё раз, уже в другую сторону. Рамси ощутил рывок, с каким стрела покидает объятия расправившейся тетивы.