Повелось, что именно он чаще всего дежурит по ночам — единственный, кому не нужен настоящий сон, и единственный, для кого ночь это не время отдыха, а время бодрствования. Время охоты и время свободы от вездесущего солнечного света, и теперь, после приключения на корабле иллитидов, это время принадлежит только ему. Больше не нужно оглядываться на приказы.

Делать то, что еще лет сто назад стало вызывать приступы тошноты и скованность рук и тела, что так некстати в том деле, которым он невольно занимался почти двести лет... он не помнит, сколько точно, но это и не важно. Астарион сам вызывается нести дозор, уже которую ночь подряд, и никто особенно не протестует. Еще бы. Кто добровольно откажется от возможности выспаться и отдохнуть на их сложном пути, который уже был достаточно длинным, и ему не видно конца и края — особенно теперь, когда перед ними лежит необходимость проникнуть в сердце Теневых земель и узнать правду об их состоянии. Он поднимает голову, смотрит поверх ленивых языков пламени костра, сквозь темноту, которая никогда не была для него препятствием — покуда взгляд не натыкается на тьму иного рода, которую даже взгляд вампира не может, кажется, пронзить.

Тени Шадоуфелла колышутся прямо за холмом, на котором они разбили лагерь. Каких-то пятьсот футов, и ему все еще кажется, что это была крайне идиотская идея. С тех пор, как взошла луна, они как будто отступили — свет Селуны по обычаю гонит прочь тени Шар — но этого явно мало. За определенной границей они все еще черны, чернее самой темной ночи.

Астарион отвлекается на длинный кинжал, найденный в перебитом лагере гоблинов. Узкий и острый, самое то проникать между ребер прямо в сердце, как игла. Он сильно затуплен после неумелого обращения, и он проводит последние ночи за тем, чтобы привести его в порядок, очистить и наточить. Казадор не позволял им иметь свое оружие. Он не позволял ничего своего, даже имена — ему повезло, его имя Казадору как будто всегда нравилось, но Далирию звали иначе. Он не помнит, как. И она сама тоже не помнит.

Он взвешивает в руке кинжал, примеряется. Это необычное ощущение. Странное. У него впервые за столько лет что-то, что он хотя бы отдаленно и условно может считать своим. Тело. Воля. Этот кинжал, который пока что совершенно бесполезен. Но это пока. До Врат еще много времени, много долгих ночей, и он непременно доведет его до ума.

Невольно Астарион улыбается, едва заметно, думая о том, как именно применит его, но лтдаленный вой заставляет невольно вздрогнуть и прислушаться к ночи более внимательно. Вой раздается снова, и ему кажется, что он в этот раз приблизился, но ответ звучит совсем слабо, далеко. Он садится обратно на свой спальник, расслабляет плечи, прислоняясь к стволу могучего ясеня. Он оборачивается на спящих вокруг костра компаньонов, на двух других, кто разложился чуть поодаль, у обвалившейся стены сторожевой башни, в руинах которой они и устроили привал. Что-то шевелится за левым глазом, уже привычно, что значит, что кто-то из них не спит, но Астарион спешит отвернуться от отрешиться от этой связи — совершенно не хочется, чтобы кто-то ненароком подсмотрел его мысли в эту ночь.