Тео просыпается резко, словно его что-то разбудило, приподнимается на локтях и еще несколько секунд невидящим взглядом смотрит в подушку, пытаясь отдышаться. С недавних пор — после того, как Мандерли познакомили с новыми друзьями, он стал спать слишком чутко. Но еще пара мгновений — и сонное отупение проходит, а ему на смену приходит острая головная боль, будто ему вчера делали трепанацию черепа. Грейджой снова падает лицом в подушку, и та хоть немного заглушает похмельные стоны. Что было вчера — он помнит слишком хуево, но просто так в дешёвом мотеле спать не приходят. Теон искренне надеется, что кого бы он вчера не подцепил — тот (или та?) сейчас не в ванной, и им не придется разговаривать. Парень прислушивается, но в номере настолько тихо, что в ушах звенит от этого только сильнее.

Двигаться вообще влом, поэтому он с трудом хотя бы поворачивает голову — чтобы увидеть, что на цифровом будильнике светится 16:48. Следующие несколько минут в номере слышно только разнообразие матов. За свои недолгие -дцать лет с феей похмелья Тео сдружился нежно. Потому внезапные и неприятные отходосы ощущаются как личное оскорбление от старой подружки. Голова раскалывается скорлупой грецкого ореха в пасти подаренного богатенькой девчонке на рождество щелкунчика, что хоть стенку грызи, и тройной «Henri IV» облегчение приносит непродолжительное. Выползает наружу он только к вечеру.

Улица хорошо освещена яркими вывесками. Это не то место, где за углом будет поджидать своих клиентов дилер с похуистическим выражением лица, предлагающий «просто попробовать» или еще кто похуже, готовый пырнуть тебя в печень за жалкие центы, оставшиеся в карманах после попойки все в том же клубе. В подобных местах не тусуются несчастные, побитые жизнью и ущербные идиоты, смирившиеся со своей жалкой участью отбросов общества. Здесь обитает элита.

Золотая молодежь есть везде. Пускай будет не золотая, пускай называться она станет серебряной, платиновой или палладиевой. Теон Грейджой один из представителей этого элитного клуба: молодой черноволосый юноша в дорогих шмотках, на рендже, с последним айфоном и брюликом в ухе. Он типичный пиздюк, что  купался в деньгах и привык жить в люксе довольно быстро, не знающий  материнской любви, но знающий, что за (чужие) бабки купить можно всё. Купить можно друзей, можно купить красивую телку, можно купить битмейкера, рекламу во все пабликах-миллионниках; купить можно главную страницу на собаке и пять отлично по пяти экзаменам за первый курс - в вопросах товарно-денежных отношений Тео может претендовать на докторскую степень; в вопросах взяточничества он магистр.

Счастье в жидкостях продаётся и покупается тоже, в этом Грейджой шарит на отлично. У кого какой стафф он разложит, даже если его разбудить посреди ночи. У кого мажет несколько дней отходняками, а где порхаешь наутро бабочкой и жалишь завистников пчелой; после какого сидишь на измене, мокрой псиной по стенке ползаешь, после какого ищешь ближайшую церковь, дабы изгнать из тела своего бренного бесов нечистых; пускаешь слюни, страдаешь от дубового стояка, мучаешься с животом, ловишь рифмы, познаешь все тайные смыслы этого мироздания, жрешь как ни в себя, потеешь свиньей. Баунти райское наслаждение? Нихуя. Теон попробовал всё, Теон шарит. А ему всё мало, мало, мало.

Грейджой разворачивается, опираясь локтями на барную стойку — в подобных клубах бармены вылизывают поверхность до такого блеска, что легко можно увидеть свое отражение.  У его цели раскованный, если не расхристанный вид и буквально преступная, безбожная привлекательность, что пленит взгляд. В других обстоятельствах он бы уже подкатился если не с фразочкой «привет, один тут отдыхаешь», то с «я не люблю раскладывать карты, но тебя бы...» точно.

На девчонок он никогда не обращал внимания. И если уж совсем честно — на девочек в целом. Но это не проблемы воспитания и мировоззрения. Скорее, проблемы личных пристрастий. Тео это никогда не беспокоило. Всегда есть, чем себя занять, особенно когда давно убедился в том, что всё можно приобрести за деньги. Своё счастье, чужое, несчастье — тоже. Особенно его.

Бармен только и успевает выставлять стопки текилы на стойку: Грейджой никогда не проигрывает, когда его пытаются перепить. Не-а, ни за что, этот организм уже давно проспиртовался, чтобы вот так вот просто сдаться. Он подбирает каплю из уголка рта большим пальцем и ехидно исподлобья смотрит, как противник давится очередной стопкой — но все-таки не может допить. Довольно хмыкая, парень опрокидывает в себя еще одну и с громким стуком приземляет ее на каменную стойку.

— Тебе просто нравится отдавать мне деньги, я вижу, — Теон засмеялся, опрокидывая очередную стопку, но разговор ему уже надоедал, — Как два пальца, тут даже и стараться не надо, сто процентов он пидор, — они спорили про какого очередного богатого засранца за столом на ярус ниже. То, что тот — детка с теплым местом и трастовым фондом в нем выдавало примерно все: от укладки и прикида до ленивых телодвижений и презрительного, хоть и изрядного пьяного взгляда.

Знакомый ехидно улыбался и скакал над ним уже минут двадцать, не меньше. Если бы тот не был таким услужливым и недальновидным, на которое можно было скинуть любое второсортное барахло, то вряд ли бы Теон с ним дружил. Ну, дружил, — это сильно сказано. Бухал по клубам и позволял себе лизать задницу. — Плати, раз пьешь как баба, — конечно, главный смысл этого спора был именно в том, чтобы нажраться бесплатно.

Сколько времени прошло, а этот дебил все еще испытывал детский восторг пятилетки от осознания, что Грейджою было плевать, с кем спать. Хотя за свою жопу тот, считая себя настоящим альфачом, боялся всерьез — а зря, эта задница даже на такое не годилась.

— Значит так, если через десять минут я не вернусь, — значит ты проиграл и закрываешь счет, — его дружок присвистнул, прикидывая в уме, во сколько ему обойдется проигрыш в споре, — ага, а ты думал? Сам Теон уже не думает, не останавливается ни на секунду, чтобы подумать: это очередная новая игра для него, это экспириенс, чтобы он перешёл на новый уровень, заработал ачивку.

Он разворачивается к остальной массе. Среди всех извивающихся тел и блестящих от стробоскопов тканей он вылавливает это незнакомое лицо с острыми скулами и вздернутым носом. Из мыслей выбивает чужой голос.

- А тебе точно можно? 21-то исполнилось? - Грейджой ехидно щериться, нахально делая глоток прямо из горла. Воздух удушлив, пахнет потом, спиртным, сигаретным дымом, въевшимся в чужие волосы и ткани.  - "Оргазм" не бери, будешь завтра невменозе.

Он щелкает бармену пальцами и через несколько минут забирает коктейльную рюмку с ярко-жёлтым напитком, а потом ещё одну. Первую опрокидывает в себя залпом и отставляет на ближайшую свободную поверхность, а вторую протягивает новенькому.

- Начни с "между простынями". Это как раз для таких, как ты. Тео ухмыляется и делает новый глоток. Он знает, что будет дальше, поэтому занимает место в зрительском зале, сгибая одну ногу в колене и устраивая ее на подножке барного стула. - Не сдерживай себя.

Грейджой может долго смотреть на него так: молчаливо, долго, с плохо скрываемым восторгом. Приоткрытые губы - в почти что крайней степени светлого ахуевания. От парня тащит особенной, практически уникальной энергетикой, от которой сложно оторвать взгляд. Теону нравится смотреть, у того словно было интуитивное понимание работы механизмов харизмы, а может, он сам был - персонификацией харизмы. Так или иначе, это увлекало и возбуждало для ответных экспромтов, но Тео ждал, когда у новенького случится полный контакт со Вселенной, тогда они поменяются ролями,  словят вдохновение друг от друга, а потом сольются в тандеме, охваченные этим алкогольным вайбом.

- И как тебе тут, у нас?

Взгляд Грейджоя чертит прямую траекторию то ли по голубым, то ли по серого оттенка глазам до мягкого контура губ, поддаваясь провокации к флирту - один/один, - и двигает нижнюю челюстью. Он встает с места, откидывая полы пиджака (не просто так), выпрямляет спину в несвойственной Теону Грейджою осанке. Демонстративно, манерно вытягивает руки, поочередно и нежно берется за рукава, натягивая их на запястья, и ухмыляется, когда поднимает  взгляд на парня.

Запах кальянов из индивидуальных кабинок смешивается с запахом пота от танцующих на танцполе, а алкоголь, льющийся рекой, скоро начнет струиться по венам посетителей или даже встроится в их днк.

- Чем тебя угостить еще? Улыбается и хлопает того по плечу, ненадолго сжимая пальцы.

Время не идет, оно замирает, становится будто осязаемым. Рассвет в этом месте не наступит, даже звезды не станут ярче, только карканье голодных до зрелища ворон нагнетает ситуацию.

Интуиция под высоким градусом уповает на то, что Грейджой что-то упускает — ( надеется на это, верит в это ) но знает, что это работает не так. Он доносит бокал до губ и замирает. Слышит каждое слово, исторнутое медленно, словно находящимся по ту сторону входной двери. Каждую букву, каждый вдох. Оно сопровождается хриплыми тихими стонами, едва свистящими на выдохе; разбивается эхо о стены и внутреннюю обшивку, достигает самого мозга иглами, вонзаясь в часть ответственную за боль. Можно ли назвать ее сладкой? Очевидно, да. Интуиция не торопит, держит за плечи когтистыми лапами — вонзается в позвоночник, паразитирует и ведет навстречу чему-то, до чего невозможно дотянуться самостоятельно ( он и не пытался никогда ). Голосом Болтона произносятся истины, задаются молчаливые вопросы и даются столь же безмолвные ответы: написанные — вырезанные — на обратной стороне глазных яблок; выведенные чей-то рукой на запотевшем стекле.

Было что-то чувственное и бесстыдное в этих глазах на против. Рука сжимается на чужом плече у самой шеи, крепко — не расцепить, выталкивает на танцпол.

- Брат, какой брат?

Все было здесь и сейчас. Картинка яркая и четкая, воздух хрустящий, звуки разборчивые, музыка слишком громкая, танцы становились веселее. Похоже никто вообще не умеет танцевать трезвым. Очередной протянутый Болтоном шот обжигает горло, музыка и голоса смешиваются в какофонию непонятных звуков, перед глазами все плывет и сверкает сотней разных цветов. Теон запрокидывает голову, широко улыбается, чувствуя себя невероятно свободным, таким, словно может совершить абсолютно все. Мир перед ним яркий, сияет танцпол, улыбками приманивают.

— Ты вообще реальный? Или я руку протяну, она пройдет насквозь? Грейджой протягивает руку навстречу. К его голове. Выше губ, выше носа, выше глаз. Его наманикюренные пальцы поправляют его взъерошенную челку. Вот так лежат ровно, не торчат по-дурацки.  — Потому что ты мне явно нравишься, — в полубессознательном угаре кричит Теон и притягивает в танце к себе Болтона.

В какой-то момент звезды могут гаснуть и вспыхивать, почти единовременно — почти раз в жизни; они генерируют огромное количество энергии и света, привлекают внимание космической пыли и поглощают, чтобы сиять ярче. Для того, чтобы последующий взрыв крайней стадии увидели далеко-далеко. Свет в небе это в вечности коллапсирующие белые, обожженные холодным внутренним светом, звезды, которые называют белыми карликами. Без энергии, без смысла. Они сияют в промозглой темноте только для того, чтобы оставить после себя свет и остыть в нем когда-нибудь через миллиарды лет. В эту минуту Тео ощущал себя той самой горящей в атмосфере звездой.

В глазах медленно темнеет и плывет, а сам Грейджой ощущает себя в объятиях (чьих-то) и даже, кажется, не одних. Дальше мозг отказывался воспринимать правильно происходящее и все его тело горит — продолжает гореть еще больше, чем было до. Пальцы и губы, которые скользят по коже, обжигают жаром и на этот жар отзывается другой — его, внутренний, по жилам растекающийся и перекрывающий горло. Лишь знакомый голос (но чей?) издали цепляет последние искорки осознанности и на этом все заканчивается — Теон не понимает о чем говорит сам, о чем говорит ему обладатель голоса, но кое-что для этого человека он сделать может.  Грейджой пытается оставить смазанный поцелуй, пытается дотянуться и быть ближе. Запустить руки под эти слои одежды и избавиться, но не выходит — его тянут куда-то.  Какое-то время — он не знает сколько — сознание почти отключается, пока его покачивает в лежачем положении — он точно лежит, ему так кажется. Его вновь тянут, они куда-то идут, чего-то ждут, вновь идут и Тео падает спиной на что-то мягкое и пахнущее свежестью — диван в лаунж зоне? Он все так же горит изнутри и выворачивается — удачно, закинув ногу на чужую.

Склонившись, он находит мягкие приоткрытые губы, сминая их яростным поцелуем и растворяясь в этом — задыхаясь, впиваясь, чувствуя легкость во всем теле. Потом он резко вскакивает, и пытается вытянуть Болтона обратно на танцпол, но вместо этого, тот всучает ему еще один шот.

- Только после тебя!

Теон пылкий, Теон — стихия или стихийное бедствие, шторм злоебучий. Он захлебывается восторгом, эйфорией и ощущением чужого тела поблизости.

Ему было плохо. Где-то далеко, бесцветно.
Глаза никак не могут замереть на одной точке — взгляд блуждает по клубу, цепляясь за каждое странное пятно. Обоняние дуреет от концентрированного запаха алкоголя. Пальцы ломит, как и все тело, будто после перенесенного сильнейшего вирусного заболевания. С лихорадкой и потерей сознания от подкосившегося иммунитета. Непривычное состояние, противное и непонятное. Оно схватило за глотку, пережимая, лишая кислорода. Теон машинально поднимает руку, смутно понимая, что это не его рука. Ладонь бледная, странная. Разглядывает ее зачарованно, попутно вслушиваясь шепот в самое ухо.

- Я выпил много.

Язык не слушается и фразы обрываются на полуслове. Все тело будто сопротивляется, наливаясь свинцом. Яркая вспышка света перед глазами вынуждает попятиться, схватиться за спинку барного  стула, чуть было не упав.  У Грейджоя в голове — пусто: случайные мысли гремят внутри, словно гильзы или разноцветные пуговицы. Он снова пытается запустить пальцы в волосы Рамси, как в клубничный сироп, добавить немного в молочный коктейль и перемешать. Если клубничный Теону надоедает, он кормит конфетами — мятными, карамельными, шоколадными: получается вкусно.

- К о м н е, д а ...

Согласно кивая, пытается по буквам выдавить из себя Грейджой, пока в него вливают еще один шот. Дробный цокот каблуков по танцполу где-то со стороны звучит как вбиваемая спица для лоботомии через глазницу – также звонко, коротко, смертельно. Он безвольно следует за Болтоном, с трудом волоча ноги.  Что-то не так. Он какой-то не такой. Он не тот, кем должен был стать или быть. Или родиться, умирая. Возрождаясь. Забывая и вспоминая вновь. Круговорот усиливается, головокружение провоцирует тошноту. Спазмы подавить удается, а вот панический страх наверняка отражается в глаза.

Кто я?..

Тихий писк в динамике меланхолично скребёт слух, заставляя вязкую усталость содрогнуться сотнями трещин. Каждое действие саднит механичностью, пронизывая смысл бесполезной эстетики насквозь. Перед тем как шагнуть за порог клуба, Грейджой пытается мотнуть головой и в последний раз мысленно проиграть несколько часов выпавшей из внимания реальности. Туман. Мозг пробивает кокон восприятия и выдыхает желчью.

- Я не.. мне над... где мы... -

Дыхание сбивается и каждый последующий выдох становится затруднительным.  Становится очень жарко — то ли от трения двух тел, то ли от духоты на улицах Белой Гавани. Голос парня гулко отдается в ушах, взгляд продолжает плыть. Ему остается только жадно глотать воздух, цепляться руками как можно крепче и пытаться выпросить поцелуй. Со всей страстью, что сейчас его наполняет сквозь слабость. Со всем желанием и похотью, такой мокрый и разгоряченный. Он  с вызовом смотрит, пытаясь сфокусироваться; закусывает нижнюю губу, и без того сильно красную. И делая шаг заплетается в собственных ногах, падая на колени на вымощенную брусчаткой дорогу.  Теон носом шумно вдыхает чужой пот, сейчас сводящий его с ума и поднимает мутный взгляд наверх.

Минута, две... Все чувства меркнут.

Орнитологи знают: если дикая птица спокойно дается в руки, не улетает и не проявляет признаков страха, значит, она серьезно больна.
Умирающее животное забывает об инстинкте самосохранения. Пораженное паразитами насекомое под действием нейротоксинов само отдается на съедение.
Грейджой, в прежней жизни готовый отгрызть дающую руку по локоть, рефлекторно, совершенно неосознанно реагирует на требования Рамси. Вместо адреса - набор шипящих звуков. Теон пытается подняться, механически передвигая ноги; спотыкается раз или два, не обращая внимания на попытки его подхватить.

Последующие действия мелькают на периферии сознания отрывистыми кадрами, вырванными из современного трехмерного кинофильма. Он поморщившись, попытался отпихнуть руку Болтона, но его сопротивление и невнятное мычание привело лишь к новому витку головной боли, резкой и пронзительной, так не похожую на мучительные пытки мигренью или изящным садизмом ноющих зубов.

— .л.ц.а н. п.а.ой

Взгляд Грейджой упирается в светлые глаза цвета зимнего небо, утонувшего в болотистой топи — и такие же цепкие и холодные. На секунду он застывает на месте, зачарованный чужим взглядом, даже не дыша и не моргая: глаза, за которыми насмешливо плескалась опасность, так заворожившая Теона.

Он гладит его по волосам, Теон чувствует собственную слюну на коленях Болтона, пытается дернуться, но от этого только сильнее болит тело. Он будто марионетка в его руках  — когда тот тянет его за собой из машины, он идет и не сопротивляется, Грейджой только успевает разглядеть собственные апартаменты. В комнате воздух пропах сыростью от распахнутого окна, по тяжелым гардинам, сейчас плотно закрытым, тянется по полу, пытается укусить за голень пугливой собакой, пытаясь таким образом привлечь к себе внимание. У него в голове голос назидающий. Сейчас он безмолвной тенью где-то сбоку мелькает, прячется за углами и все никак не может подойти ближе, словно опасается, что он растворится в небытие, станет туманом, с утра полностью исчезнувшим и больше он не слышит его. 

Под холодными пальцами Болтона Теон дергается. Протягивает руку, чтобы перехватить, но цепляет только воздух.  В ушах — эхо звона раскалённых в чужой душе цепей; Грейджой бредёт в направлении спальни, не чувствуя ног  — спотыкается и падает на колени, поднимается, идёт дальше, чуть-чуть осталось. Перед глазами — мокрые блики пламени неконтролируемого вороха эмоций. В носу — запах чужого собственничества и едкое смирение. Он не чувствует ног, не чувствует рук, не чувствует себя — все действия не его и не про него.

В голове по-прежнему гул тысячи голосов и омерзительный заливистый смех, проникающий уже не болью — агонией — в каждую клетку  тела филигранными переходами на вкрадчивый шёпот: «был моим, будешь моим, мой мой мой ты мой — сейчас я тебе это докажу». Пальцы дрожат и не слушаются, мысли путаются, голова, кажется, разлетается на мелкие осколки с каждым ударом сердца. Теон дышит надрывно, чувствуя, как со спины его обнимает липкое послушание, горбится и кривит лицо. Нескончаемый рой мыслей рвёт душу надвое, натрое, неравными частями выдирает из глотки бессильный рык.

Удар.

Грейджой шипит сквозь крепко сжатые зубы (так крепко сжатые, что скалывает себе верхний левый клык и крошит заднюю нижнюю семерку). Вздрагивает. слепо моргая ничего не видя перед собой, потому что мир застилает пред глазами дымкой. Хватает Болтона за волосы покрепче, и смотрит в упор ему прямо в глаза. На лице его цветет пышным цветом звериная жестокость, глаза напротив блестят. Теон вжимает Рамси в постель, на губах чувствуется вкус крови, она стучит набатом в висках и ушах. К горлу подкатывал тошнотворный ком злости. «Давай, сделай это». Хлесткая пощечина и на нежной коже Болтона остается отпечаток теоновской ладони. Пальцы скользят по шее нового знакомого, задевают ворот его футболки, ладонь смыкается на выступающем кадыке. Свободной рукой, покоящейся на груди до этого времени, обнимает за подбородок, большим пальцем обведя нижнюю и чуть засовывая его в рот, сдавленно вздохнув от такой покорности. Проталкивает глубже, подушечкой касаясь кромки зубов и доставая до языка. Довольно быстро вытаскивает назад, размазав остатки слюны по чужой щеке, возвращая руку на место. Широким и неспешным жестом вылизывает за раз обе губы, задевая еще и кончик носа, сразу после этого решительно, но не настойчиво, увлекая в поцелуй. Прикусывает, притираясь небритой щекой и ... отключается.

* The Tech Thieves - Forget

Просыпается Теон от боли. Мычит что-то бессвязное, облизывает сухие, тут же лопающиеся губы и чувствует вкус свежей крови. Дышать получается с трудом, в висках тупая пульсирующая боль. Сделав над собой усилие, он все же открывает глаза, пытаясь вспомнить вчерашний вечер: как смог подняться и пройти в апартаменты на негнущихся ногах, не помнит, как стащил с себя одежду в единственном порыве рухнуть на кровать и вырубиться до лучших времён, не помнит, как на секунду остановился перед зеркалом, вкопанный в ковролин, поросший ветками-оковами, — не помнит, как увидел в отражении то, чем всегда был внутри.

— Блядь, ты кто такой?

Грейджой мгновенно скатывается с кровати, напрочь забыв об осколках, оставленных бутылкой коллекционного виски прошлым утром, внизу и конечно же наступив на один из них босой пяткой, зажав себе рот рукой, чтобы не перепугать соседей окончательно. По стеклышку сразу покатились небольшие темные пятна, заставив его переключить внимание на оказание помощи себе. А не следить прищуренным взглядом за тем, кто сейчас спит в его постели, возможно, в прекрасной послеоргазменной отключке, в которой каждый мужик хоть раз, да бывал.

Попытка вслепую нашарить нужный ящик с салфетками оказалась тоже не шибко удачной — на этот раз на пол полетела чашка с утренними остатками кофе, судя по звуку расколовшаяся от встречи с полом.

— Сука.  Это не тебе, — зачем-то машет рукой назад, выудив наконец салфетки и кинув коробку между ними, трясущимися руками подцепив осколок и осторожно вытягивая его наружу. — Хотя ты тоже, немного. Спишь, нагнетаешь атмосферу еще больше. Теон зажимает комком салфеток небольшую рану, с сожалением обернувшись на все еще спящего парня.

Всё усугубляется за считанное мгновение. Дрожащий голос проснувшегося пацана — совсем ещё юный, невесть почему оказавшийся в его постели. Теон с сомнением смотрит на стесняющегося его парня и выдает тихое: сука. Сколько ему? И, кажется, они где-то уже встречались до этого дня...

Голый,  он неловко скачет на одной ноге, натягивая трусы и едва не врезается в тумбочку. Если сейчас извиниться? А за что, может тот сам к нему приставала? Предложить денег? Но он не похож на продажную шлюшку на одну ночь. Нужен план: простой и действенный. Как стать сыном своего отца. Теон ударил кулаком по столу.

Грейджою все это кажется сном — сном кошмарным, ужасающим, сном, от которого  посреди ночи просыпаешься в холодном поту и еще полчаса лежишь в постели, в полном мраке пялясь безучастным взглядом в потолок, лишь бы только остаточный флёр животного страха отошел на второй план, отслоился от тела холодными мурашками, бегущими по разгоряченной коже дрожью. Сон, который не имеет ничего общего с реальностью, но в момент пробуждения кажущийся таким настоящим, живым, вшитым нитями уверенности во внутренние органы, что окружающая реальность кажется несколько долгих мгновений чужой, фальшивой, до тех пор, пока вздох облегчения не вырывается из груди, рассеиваясь в воздухе вместе с тяжелыми чувствами, до этого опоясывающими по рукам. Потому что сон — это всего лишь сон, больное воображение уставшего от ежедневной рутины мозга.

Вот только.

Грейджой смотрит как будто сквозь Рамси, хотя на самом деле его внимание остро: из головы не выходят синяки по всему телу. Чтобы их оставить нужно много силы приложить, сильно разозлиться... Явных следов борьбы в комнате не было, но следы насилия - на шее, на скуле, на запястьях. Такой пугающий страх непонимания в его потемневших глазах.

Он отличался от страх паутиной оплетающий плечо и нитями покалывающей пульсации спускающейся вниз по всей руке, от чего немеют ладони и пальцы, почти переставая реагировать на импульсы мозга, что изо всех сил старается ими двигать. Этот страх сковывает крепкими цепями, страх хватает за горло, душит так, что воздуха в легких совсем не остается, и Теон жадно пытается поймать его ртом, но все, что получает — это скользящий в глотку по языку с привкусом насилия и чужой крови и из глотки вырывающиеся слова, которые сплетаются в бессвязное месиво, не имеющего никакого смысла.

- Слушай, я могу принести тебе тональный. Через недели две сойдут.  В голосе истерика, в глазах паника. Теон хочет что-то сказать, возразить, но вслух лишь обрывки согласных.  -  Я не хотел чтобы ты так... я заплачу. Сколько? Голос становится тише, под стать кротости момента. Очередной слишком смелый план даже не кажется теперь очень глупой идеей.

Вскакивая с постели, Теон спешно начинает собирать разбросанные чужие вещи по спальне и бросает их Болтону. Грейджой всё так же бросает косые взгляды на парня, виновато прикусывая губы. Под изнасилованием  подразумевается же не только принудительный сексуальный контакт, но и прямое навязывание до тошноты претящего в обоих версиях выбора? Давление на волю другого человека...

- Ты можешь никому не рассказывать об этом?

Это все так паскудно, понимает Грейджой, когда его первая паника утихает, вроде как немного улегшись. Впившиеся в пятку осколки охлаждают, помогают остыть, но хуже, чем всегда – в какой-то момент его просто накрывает  тяжелой и горячей правдой. Качнув головой, Тео запускает пальцы в волосы – нет мол, не сейчас. Не надо. Ему нужно сосредоточиться на грядущей проблеме.

-  Сколько тебе лет?

Та самая, черт побери, от которой насмешливо его предупреждали парни. Когда-нибудь ты доиграешься, Грейджой! Репутация, опасность того, что кто-то захочет подобраться ближе, и воспользоваться этим. Теперь он, кажется, изнасиловал человека. И з н а с и л о в а л. А это пятно на репутации не только семьи, но и крест на всей его будущей карьере.  Надеяться на Старков? В таком-то вопросе… черт.

Он поднимает глаза на Болтона. Болтон... Сука, Рамси Болтон... а потом торопливо, сбивчивым голосом выдает:  - Тебе  пора!

Терять иллюзии о красивой жизни, чувствуя, как крошащееся под тяжестью чёрной действительности стекло цветных витражей вспарывает кожу, лишает движения руки с перерезанными сухожилиями, свисающими от бессилия плетьми, —  чертовски больно.

- Да, душ.

Только не плачь, Болтон! Только не слезы!

Все сложнее становится сидеть на месте. Бездействие влечет за собой мысли, от которых Теон привык бежать. Не потому, что в глаза страхам посмотреть не может, нет, этот взгляд он умеет принимать с непоколебимой (почти) стойкостью, бросать вызов — ответным, даже если от бесчисленных сражений (с самим собой в том числе) без надежды на передышку теряет силы, но останавливаться не умеет. Никогда не умел, пока кто-то более разумный не отдернет за плечо в сторону. Но даже тогда какая-то его часть продолжает рваться в бой, дальше, до последнего вздоха, который, скорее всего, сорвется с его губ в последний раз однажды. В этой битве она ни победителем, ни проигравшим никогда не будет. Он просто не выживет.

Кто-то назовет это позорным бегством: от ответственности, от обязанностей, от людей, которые верили ему настолько, что готовы были отдавать жизни. Грейджой спорить не станет, только кивнет. Это правда, скажет, возможно (ему не нужно еще больше чужой крови на собственных руках.)

- Конечно, душ.

Звенящая пустота апартаментов заполняется персиково-золотистым светом — это первые робкие лучи северного солнца проникают сквозь малиновые гардины, скрывающие эркерное окно, ведущее на балкон. Сейчас, на утро, пока солнце скользит по его смятым соломою волосам и выступающим зеленоватым венам, Теона трясёт. Он с трудом отыскивает горлышко «belvedere» под ворохом грязного тряпья, отпивает жалкие остатки и морщится, передёргивается от ржаного привкуса.

Шестнадцать.  Болтону всего шестнадцать.
Какой же ты придурок, Грейджой.

Он был всегда нарциссом и эгоцентриком. Размер его эго не вписывался в нормы ни когда он подбирал себе окружение, ни уж тем более когда стал почти Старком. А еще он всегда (вполне справедливо) полагал, что семья, бизнес  (и мир) нуждается в нем. Но только после всего понял, что сам он в ней нуждается ничуть не меньше, а может и больше.

- Душ, я провожу… Не в смысле,  что я пойду с тобой, то есть… - Теон заикается, зарываясь ладонями в волосы и отворачивается от Болтона, указывает в сторону лестницы.  - Третья дверь. Там …там полотенце какое найдешь чистое,  бери.

По комнате начинают прыгать раздражающие кругляши, солнечные зайчики.

-   Рамси, если…прости, что я… если я могу что-то  для тебя сделать?

Сделал уже.

Он произносит имя Болтона, звонкое, как колокольный звон, и ничего после финального я, растянутого в его голове длинной красной нитью, не слышит. Нить эта, которая тянет удавкой, из клубка размотана, спутана и безобразной кучей лежит поверх других мыслей. Теон отрицательно  качает головой  и отпускает мелкого в душ.

Добавочной причиной к его головной боли становится трезвон мобильного телефона. Грейджой громко и отчаянно стонет, прячет голову в ладонях — нет, ни за что он не отпустит парня, пока не исправит своих ошибок. Телефон продолжает звонить, Теон накидывает на плечи халат и спускается в гостиную, попутно сморщившись от негодования и стыда со сказанного и сделанного им ранее.

Еще немного времени.
Совсем чуть-чуть, чтобы понять всю ситуацию в целом.

Где-то  наверху  приглушенным эхом в ванной отбивают своим нервным ритмом капли воды.
Теон прикрывает ладонью нижнюю часть лица, второй касается своего затылка, переживая за то, что его голова сейчас взорвется как воздушный шарик. Вздрагивает, когда раздается шум посудомойки, наконец обретает хоть какое-то понимание пространства вокруг себя и присаживается за обеденный стол, чтобы перевести дух. Ну просто пиздец. Ничего цензурного в мыслях не было, но в данной ситуации Грейджою это простительно. Все еще было сложно привыкнуть к факту, что он (наверняка там были все и уже в соцсетях  слоты видео) споил несовершеннолетнего,  избил его, а затем притащил к себе сюда и изнасиловал беднягу!  Сколько еще таких историй должно произойти, чтобы чувствовать спокойствие ровно до официальной бумажки, что следующую твою пассию привезут в гробу? С таким сложно было смириться… И не исключено, что их встреча могла закончиться ничем, если бы он не потыкал принципу «получаю то, что хочу».

Чертова кофемашина. Возится с капсулами, проигрывая борьбу с дрожащими пальцами. Сжимает в кулак. Разжимает. Все нормально, все уже хорошо. Уговаривает свое сознание, и резко делает шаг назад, победно поднимая вверх руки. Work, bitch!

Странная дрожь блуждала по всему телу. Это не истеричный припадок, скорее адреналин к которому сейчас поступит доза кофеина. Грейджой  резко  оборачивается,  когда за слышит  шаги. Нервно облизывается, чувствуя сухость во рту. Жмет плечами и никак не может произнести и слова, лишь наблюдая за Болтоном.

- Я тут кофе  приготовил. Не хочешь?

Теон забирает напиток скупо улыбаясь задерживаясь чуть дольше положенного возле стойки и заглядывает в финансовую ведомость, силясь разобраться в ней. Это дело было не новым, торги на бирже начинались через полтора часа и это мог быть отличный повод занять голову чем-то ещё, кроме самоизведением. Но хватило одного только  взгляда на синеющие  гематомы Рамси.

- Извини? Знаю, это ничего  не исправит,  но… Бессилие перед извинениями лишало всякой возможности сосредоточиться  на нужных словах.

Теон рефлекторно сделал шаг назад, упираясь спиной в холодильник и не решаясь поднять глаз. Он чувствовал, как спазмами скручивает желание прижаться к Роббу и надрывно, взахлёб, будто прорвавшая плотину вода из тоненького ручейка вдруг обернулась оглушительной волной несущейся по старому давно заросшему руслу  и смывающей все на своём пути, разреветься. Грейджоя пугало прямое, ничем не ограниченное присутствие Болтона на своей кухне, страх парализовал и душил, находя выход в потоках соленой влаги.

Он замер, прирос к темной полированной древесине, словно хамелеон, мимикрирующий под окружающее пространство, боясь пошевелится и вспугнуть хрупкое равновесие. Присутствие Рамси давалось ему с трудом, с болью и душевным терзанием, в сгорбленной напряженной позе, по мученическому выражению лица.

- Просто кофе? Да... сейчас все сделаю. Подожди пару минут.

Если ад действительно существовал, то вряд ли он выглядел, как огненная яма или пространство, заполненное котлами с кипящей в них смолой или водой, его не заполняли черти, подпихивающие огромными вилами в мягкие розовые бока попавших к ним грешников. Кто-то из философов однажды сказал, что ад это другие люди. Но и с этим утверждением ещё можно было поспорить. Для Теона Грейджоя адом был он сам. Его личная огненная гиена растворила объятия пару часов тому назад, когда он проснулся в одной постели с несовершеннолетним дружком Сансы.

— С-сейчас, — два стука детали от кофемашины о маленькую раковину, короткая, но мощная струя проходит сквозь ситечко, освобождая поверхность от  остатков перемолотых кофейных зёрен.  На все про все — меньше полминуты. Деталь глухо щёлкает, вставая на место.

Шейные позвонки звучат так же, когда ломается шея.

Теон нажимает кнопку — серебристый хром, чёрная латунь, — и от наполняющих помещение ароматов пространство вокруг них ощущается ярче, будто капля краски упала в стакан с водой. Если подумать, то с какой вообще стати ему должно быть не наплевать на все то, что может растрепать Болтон? Между прочим, ну так, к слову, Теон тоже имеет право при случаи бросаться обвинениями, обижаться и оскорбляться. Это Болтон его споил до такого состояния, что теперь Грейджой ничего не помнит.  Только вот он ощущает себя все-равно мерзко.  Проморгавшись, парень нехотя переводит взгляд на чашку давно остывшего кофе и снова поднимает глаза к потолку, на ощупь находя на столе скомканный лист.

Воспоминания суетятся в голове, давят друг друга до полной нехватки воздуха, до красных, липких пузырей. Воспоминания никуда не хотят уходить. Может, это потому, что все приобретенные успокоительные стоят нетронутыми на прикроватной тумбочке? Может, это потому, что он отчетливо помнит, как бокал за бокалом накачивал Болтона? Может, это потому, что не все старковское сквозит перестраховкой и избыточностью? Некоторое из них оказывается вполне осмысленны и справедливы.

Воспоминания яркого неонового света и горячего тела, как надоедливый рой жужжащих мух — хочется шлепнуть себя по щеке, чтобы прогнать усевшееся на неё насекомое — кружат над головой (в голове? под потолком?) и не дают сосредоточиться ни на чём конкретном хоть немногим дольше пары секунд. Теон не замечает, как прокусил щеку изнутри в нервической попытке занять себя хоть чем-то. Навязчивые, повторяемые раз за разом действия. Нервное. Заламывание пальцев — нервное. Ладонью по полам одежды в попытке согнать пыль или собственных тёмных демонов — нервное.

- Я... нет. Я не помню. Но, я вижу и понимаю, что сделал тебе больно. - Грейджой — один большой комок оголенных нервов. Об этом говорит его высокий голос. Об этом говорят нездоровый блеск в глазах и взгляд, такой прямолинейный, что кажется злым. Голос соскакивает на хрип из-за долгого молчания, из-за высохшего до состояния пустыни горла. Теон прочищает его прежде чем закончить мысль.- Мне не стоило даже предлагать тебе эти коктейли. Блядь, если бы я знал!

Теон нервным движением взъерошивает волосы и отворачивается. Он слишком часто ловит себя на мыслях, что мир, окружающий его тугим кольцом, совсем не тот, каким он его когда-либо представлял или представляет. Только вот не может быть уверен: это он для него чужой, или он — для него?.. Можно попытаться измениться, подстроиться, отыскать внутри себя те самые заветные нити, за которые, ловко потянув, можно оказаться на изнанке той жизни, что была некогда привычна. Наверное. До Старков. И только тогда все станет правильно. Не будет определений легко или сложно, только правильно: так, как должно было быть изначально, до всего этого сумбурного калейдоскопа.

Помнит он?

Нужны всего лишь ответы. Грейджой лезет в телефон. Vmeste и instagram пестрят вереницей однотипных сообщений от разных людей.  А потом начинается эта канитель, просмотр сторис, сталкеринг твиттера, отслеживание меток. Выложенные несколько часов шортсы молодежи Севера пестрят разнообразием публичной жизни. Пальцы  подрагивают, но Теон продолжает свайпить.

Хочется, чтобы кто-то взял его руки в свои ладони, обжег их горячим дыханием, поднял на него взгляд и сказал бы, как именно он должен после такого поступить. Так делали родители в детстве, на каждую его тревогу у них находилась поучительная история. После нее он точно знал, что требуется делать. Они никогда не навязывали свое мнение, не заставляли его, просто направляли в нужную сторону, аккуратно подталкивая в спину. А сейчас он остался один.

Совершенно один.

- Заткнись. Заткнись, пожалуйста!

Эмоции на грани. Они такие яркие, живые, будто он переживает эту ночь заново, каждую секунду той картинки, вырисовывающейся четко перед глазами.

- Я кто? Старк? Ты не понимаешь....я з н а ю, что сделал и мне с этим жить. Я не могу и не хочу так.

Сознание бешено металось от одной мысли к другой, пытаясь решить, то ли этот побег, то ли — всего лишь иллюзия, порожденная истерзанным реальностью разумом. Сейчас ему казалось, что он существует где-то на самой грани. Стоило только сделать шаг: неважно, в каком направлении, и жизнь изменится в корне. Впрочем, она уже начала меняться. Тот, кто сбегает от ответственности за сделанное,  — это был уже не он. Наивно полагала, что извинений будет достаточно, что совесть успокоится и оставит его в покое, но эта великая сила, словно усмехающаяся  за спиной, решила действовать отчаянно уверенно. Хотела посмотреть, как долго он может балансировать на лезвии, оставляя пугающие кровоточащие шрамы на своих ступнях.

- Должен. Нет, обязан все исправить.

Нельзя убежать от самого себя, спрятаться от природы, которая с самого рождения была дана. Теон отправляет через стол телефон, на котором он находит достаточно фотографий и видео своего позора, но еще не слитых ни кем в открытый доступ. Зарывается пальцами в волосы и обреченно стонет.