В коридорах Дредфорта так тихо и безлюдно: только холодный северный ветер, пробирающий до дрожи, и каменные невзрачные стены. Сколько лет уже стоит эта резиденция, сколько поколений Болтона в нем выросло? Робб часто рассказывал нам об истории замка, о великих рыцарях и благородных лордах, но я никогда его не слушал, считая чтение книг и россказни старика пустой тратой времени. Какое мне дело до мертвых, если я и имена живых запомнить не мог? Всегда чужой, я чувствовал это, чувствовал, что это не мой дом и за маской хорошо скрываемого обмана лежала горькая правда: я не был Старком, я никогда им не стану. Не после всего, что я успел натворить.

Эддард Старк всегда был со мной учтив, относился как к еще одному сыну, не подавал вида, что на самом деле я всего лишь так называемый пленник заложенных обстоятельств, непосильная ноша, повешенный на его шею, насильно прикрепленный к его семье. Всегда под его присмотром, даже когда его нет рядом… Теперь он уже никогда не сможет за мной следить, но, каждый раз когда я иду по этим темным коридорам, наполненным сырым, дерущим легкие воздухом, я чувствую на себе его тяжелый взгляд, вижу эту складку между его бровями, понимаю, что скучаю. Я никогда не благодарил его, не благодарил леди Кейтелин, - она тоже относилась ко мне довольно тепло, - держал в себе, затем вел себя как мальчишка, обидевшийся на решение взрослых, затем вел себя как самовлюбленный  дурак, потом просто и был дураком. Смогу ли я когда-нибудь искупить свои грехи? Или это уже не мои грехи, а грехи Теона Грейджоя, который был убит уже давно, истреблен, стерт с лица земли, распят. Запретное имя, уже такое чужое, измученное, растленное и пропитанное кровью. Мертвым прощают все. О мертвых говорят только хорошо. Но как мне заставить замолчать свой внутренний голос, который изо дня в день насмешливо и брезгливо повторяет: предатель! Трус!

Трус. Теперь меня зовут просто Теон, потому что я не заслужил быть Старком, потому что это смешно, унизительно, потому что так решил Болтон, а его слово – закон. А еще  потому что это истинная правда. Я слабый. Всегда был, навсегда останусь. Без права называться мужчиной, без права быть им. Не стоит даже и пытаться.

Вздрагиваю от завывания за спиной, чуть не уронив посеребренный поднос на котором подрагивал графин с водой и ваза с фруктами. Каждый раз приходится успокаивать себя, что это всего лишь ветер, но разыгравшееся воображение говорит мне, что это завывания призраков – усопших в этом проклятом месте. Еще в детстве я боялся бегать по коридорам резиденции один, опасаясь наткнуться на призрака. Надеюсь, что все это на самом деле не более, чем детская фантазия: мне ни при каких условиях нельзя встречаться с усопшими, потому что я гнусный предатель, не достойный прощения. Я и сам себя никогда не прощу.

До нужной двери остается пройти всего несколько метров, и я нарочито замедляю шаг, словно это хоть как-то может облегчить мою участь. Оттягиваю решающий момент, когда придется зайти внутрь, зайти туда, откуда я так отчаянно хочу убежать. Я почти останавливаюсь, не в силах сделать следующий шаг. У меня дрожат руки, и внутри все дрожит, на мгновение темнеет в глазах, мне кажется, что я сейчас потеряю сознание, чувствую соленый привкус во рту: прикусил язык, теперь приходится глотать собственную кровь. Я. Не могу. Туда. Зайти.
Потому что я знаю, что я там увижу. И кого.

Кто-то из остальной прислуги проносится мимо меня и задевает плечом, даже не останавливаясь, чтобы извиниться или оглянуться. Словно ничего и не произошло. Иронично: всю жизнь бояться призраков Винтерфелла, а затем самому им стать. При жизни. Хотя можно ли назвать это жизнью?
Меня никто не замечает, даже когда я в комнате – это не имеет никакого значения, все продолжают говорить, смеяться, иногда они бросают в мою сторону взгляды, но смотрят, словно сквозь меня. При мне можно обсуждать самые страшные тайны, при мне можно убить человека, при мне можно делать что угодно, потому что я никогда и никому ничего не расскажу б о л ь ш е. Потому что я невидимка. Потому что мне все равно никто не поверит ибо я - Никто. Пустое место, деталь интерьера, собственность Рамси Болтона. И никто кроме Рамси на меня не смотрит, наверное, им противно. Мне и самому противно, поэтому я на них не обижаюсь. У них нет права меня жалеть, иначе их может постичь такая же участь, и лучше я буду самым одиноким человеком на всем Севере, чем пожелаю кому-либо пройти через Рамси.

От меня отскакивают сотни взглядов, и только Болтон всегда пристально следит за каждым моим взглядом. Я желал бы, чтобы его взгляд потух, чтобы и он меня не замечал, но нон слишком любит с в о е чтобы даже ненадолго оставлять нас без присмотра. Я хотел бы быть призраком вчера ночью, я хотел бы ходить сквозь стены, чтобы вырваться из того кошмара. Но у меня не вышло.
Вчера я стал свидетелем е езаточения.  Кто угодно. Отдайте ему на растерзание сотни людей, губите невинных, насыщайте его безумие. Кто угодно, лишь бы не  о н а.

Наверное, о н а  не спит. Обычно на следующее утро после визита Рамси невозможно заснуть. После его визитов и вовсе забываешь, что такое сон. О н а  не спит, наверное, она даже слышит, как я уже несколько минут топчусь у двери, пытаясь заставить себя переступить порог. Но если и как только я его переступлю – обратной дороги уже не будет.

Три тихих стука, пауза. Никакого ответа не последовало. Дверь открывается со скрипом, жалобным, полным боли. Я и сам хочу вопить. Стараюсь не смотреть в сторону кровати, сразу же разворачиваюсь и закрываю за собой дверь, давая себе несколько секунд отдышаться.

– Санса…  - мне нелегко произносить ее имя. – Я принес фрукты и воду. Тебе необходимо поесть...

Уже хочу выйти из комнаты, убежать, забиться в свой уголок в одной из самых грязных и маленьких комнат этого архитектурного творения. Просто опять стать Никем, безликим отголоском былого величия. Но я не могу: Болтон дал четкие указания, и если Санса, не поест, то наказание ожидает и ее и меня. Лучше в лишний раз не злить его, сейчас он пребывает в хорошем настроении, а значит, если вести себя послушно, то можно избежать наказаний. Надеюсь, Санса это понимает.

Медленно поворачиваюсь: она сидит вполоборота ко мне, неподвижная. Так не хочется нарушать ее покой, но я знаю, что ей одиноко. Сбивчивое дыхание, наверное, борется с подступающей истерикой, пытаясь выглядеть сильной. А, может, у нее уже просто не осталось сил? Мне опять становится плохо, до боли сжимаю веки, стискиваю зубы до скрежета, чтобы выкинуть из головы вспыхивающие отрывки воспоминаний. Нет, пожалуйста, нет! Я не хочу вновь это переживать!

Едва заметное движение, и мои руки сжимаются в кулаки, я злюсь. Потому что я знаю на что способны е г о руки.  Не хочу, но вспоминаю, как он хватал прислугу, как делал больно, как я стоял у двери, в самой тени, освещаемый лишь бликами, стоял и ничего не делал. Просто стоял и смотрел, истекая слезами, задыхающийся от несправедливости, осознающий свою беспомощность, просто стоял и не предпринимал никаких попыток помочь. Я. Просто. Стоял.
Помню, как уже почти вышел из комнаты, как собирался бежать вниз по лестнице, чтобы на улице бессильно упасть в снег и разрыдаться, чтобы просто сбежать от проблемы, как можно дальше, выкинуть из головы слова Болтона, стереть из воспоминаний этот  взгляд, чтобы даже в своей голове не представлять - вдруг он способен сделать тоже самое с н е й.

Я почти вышел из комнаты, почти что вновь повел себя как самый настоящий трусливый придурок, оправдывая все свои "звания" и "титулы". Где-то внутри продолжал разжигаться огонек, твердящий мне: действуй, докажи всем, что ты не тряпка, что ты по-прежнему Теон Грейджой, наследник великого имени! То, что мертво, умереть не может!

Умереть не может, а вот стать безразличным и слабым – может. Может просто стоять и смотреть.

– Санса, пожалуйста, ты должна поесть ...  – я и правда волнуюсь и боюсь. Боюсь, что она меня не послушает, что все это окончательно сломало её. Боюсь столкнуться с её взглядом, прочесть в нем презрение. Нет, я не боюсь увидеть презрение – его я заслужил, как и ярость с её стороны, ненависть и непонимание. Я боюсь увидеть боль, боюсь, что она сойдет из-за нее с ума. Если бы я только мог забрать всю её боль, сделать так, чтобы Рамси её не отпустил… Будем честны, я не могу! Даже подумать о таком не могу без страха! Потому что я уже давно сломлен, Теон Грейджой давно мертв, а Трус слишком покладист и предан, чтобы пойти против Болтона. Даже если на кону будет жизнь Сансы Старк.