Сансе кажется, что в её жизни настало какое-то равновесие, какое-то почти просветление, и она торопится напиться им сполна. Белый ворон из Цитадели принёс весть о начале зимы, и в уцелевших теплицах Винтерфелла зацвели зимние розы — гербовой цветок Севера, украшение старинных легенд. Теперь в их спальне постоянно стоят букеты призрачно-голубых, как иней, цветов, наполняя воздух сладким ароматом, а глаза Сансы — тихим восхищением. Такие же розы укрыли стёкла окон, делая её мир камерным и праздничным.

Ей не приходилось больше бесконечно лгать.
И даже постоянный её спутник, мертвящий ужас, отступил на несколько шагов, куда-то в тень за углом, по ту сторону полога, за дверь.
За двери.
Теперь в её мире было много дверей, был весь её обожаемый Винтерфелл, была свита — гостьи, за которых Санса сначала тряслась, но потом более-менее успокоилась (даже за тоненькую бледную Виллу Мандерли, демонстративно называющую её «леди Старк» и яростно глядящую на её мужа); всё как будто шло нормально, как должно было бы, если бы мир был нормальным.

Как будто она доверила свою жизнь Рамси, и всё как-то устроилось.
Доверила ему себя, и жизнь стала сначала выносимой, а потом наполнилась причудливым сумрачным светом.

А потом она узнала, что у неё снова будет семья.
Странно (и пугающе) узнавать такие вещи от других, как будто тебя отчуждают от собственного тела, но сейчас Сансе было всё равно. У неё снова будет семья. У них будет семья. Она не знала точно, как относиться к Рамси в этом уравнении, не знала, что он думает и планирует; счастье подступило к ней нежданным, непредвиденным, и Санса не могла ему сопротивляться, не могла думать о страшном. Её глаза, всё её лицо светилось мягким светом, а рука всё тянулась к животу, как она ни одёргивала себя — коснуться, быть поближе, почувствовать эту самую важную связь, нежную, как завязь цветка.
Прошло ведь всего несколько дней, и она только начала осознавать происходящее.

А потом появилась эта запертая дверь внизу, запретное место, и Санса испугалась. Что-то происходило, что-то, что касалось лично её, и Рамси это что-то волновало, интересовало... Ключи от машины, которыми Санса не воспользовалась, так и лежали на полке, как будто забытые, помещённые ею самой в слепую зону, как место на полу, где когда-то покоилась голова лорда Русе; а теперь была карточка. Подарок. Ты могла бы выходить почаще. «Я кого-нибудь пришлю», - издевательски отзывается у Сансы в памяти. И когда Рамси целует её, она чувствует полузабытое оцепенение и болезненный холод.

Она не может перестать думать об этом, о запретной двери. Что это может быть? Ей в голову лезут кровавые северные сказки вперемешку со слухами о её муже, теми самыми, о которых она решила больше никогда не думать; неужели он занимается этим там?

Что будет, если она откроет.
Если он узнает.
Ты ведь не тронешь меня теперь, мысленно спрашивает она его, и понимает, как неуверенно звучит этот вопрос в её голове. 

Санса упорно сворачивает из неокрашенных и красных ниток фигурку волка, маленький оберег для своего ребёнка, пока кожа на пальцах не начинает гореть; чуть-чуть недоплетённая игрушка остаётся на столе, рядом с новеньким белым ноутбуком и несколькими бледно-голубыми лепестками, когда Санса твёрдо приказывает своим гостьям оставить её сегодня одну, даже не придумав пристойный предлог.
Её голова слишком занята запертой комнатой.

Снаружи штиль (Санса без конца проверяет погоду, когда он улетает), и она почти не беспокоится о безопасности Рамси.

Его нет в Винтерфелле, но она продолжает играть честно — коралловые вставки её платья по-прежнему говорят, что она — Болтон; тёмный гранат скрепляет ворот. Санса спускается по снежно-серебристым дорожкам, стараясь быть особенно осторожной на лестницах. Она совсем не чувствует себя хозяйкой, не чувствует себя в своём праве, и от этого выглядит особенно холодной и надменной. Подрагивающие пальцы стискивают карту-пропуск. Ей кажется, что тысячи злых красных глаз следят за ней со стен.

«Мы только посмотрим», - мысленно говорит она своему ребёнку.

Санса быстро проходит через заваленный снегом двор, запахнув наспех наброшенную шубу, и, помедлив на пороге, с внутренней паникой касается решётки псарни. Она была здесь с Рамси, в самом начале; в её детстве это место было пустым и заброшенным. Старки использовали для охоты биглей и спаниелей, которые свободно бегали по замку, но теперь за сеткой беснуются гигантские чёрные псы, создания кошмарного сна.
Вот забавно получится, если их плохо заперли.
Леди Болтон разорвали собаки, потому что её мужа не было дома, а она полезла, куда не просили.
Санса стряхивает паническую мысль, как муху, успокаивающе кладёт руку на живот и толкает решётку. Она проходит почти на цыпочках, стараясь держаться ровно посередине прохода. Оглушительный лай и низкое, страшное рычание подавляют, бросают в жар, и Санса идёт, вспоминая, как послушны они были Рамси. Как... как ужасающе это выглядело. И его жадный испытующий взгляд.
А Санса была заморожена ужасом происходящего с ней и не реагировала ни на что.

Лай остался позади, и Санса остановилась перед грубой железной дверью, стараясь выравнять дыхание, прислушалась. Там, казалось, было тихо — насколько можно было расслышать поверх звуков псарни.
- Ау? - шёпотом спросила Санса, сама толком не услышав свой голос. А потом подняла руку с карточкой. Замок щёлкнул, дверь отошла от створки.

На какое-то мгновение Санса почувствовала себя перед своей собственной дверью — сколько она провела так, под замком? Месяц, два, три? Сейчас она откроет дверь и увидит себя — ту, прежнюю, свернувшуюся на кровати и думающую, как не убить себя ещё один день.
Пока Рамси не пришёл к ней и не положил перед ней на стол голову своего отца. И каким-то образом заставил её жизнь пойти снова...

Как бы тебе ни увидеть там какие-нибудь ещё головы, говорит она себе, или что-то в этом роде. Скорее всего. Что ещё ему от неё прятать, в самом деле? После того-то дня?
Она старается быть спокойной и циничной, это помогает удерживать в узде страх и нервозность.

Санса тянет дверь на себя, чуть помедлив, шагает внутрь, дверь снова щёлкает. Никакой крови нет, есть лишь тяжёлый спёртый воздух, узкая койка и мальчик. Скудное освещение позволяет озадаченному, изумлённому взгляду Сансы выхватить землисто-серое лицо и свалявшиеся рыжеватые волосы. Такие знакомые волосы, такой знакомый угол скулы, и изгиб губ, и взгляд.
Совсем как у неё.
Санса обмирает, пол уходит у неё из-под ног. Она отлично знает его. Она помнит день, когда он родился, и их пустили к постели матери, поцеловать её и посмотреть на маленького. Помнит, как с его крошечных ручек и ножек снимали первые отпечатки для биометрии. Помнит, как он не хотел учиться ходить и ползал с сумасшедшей скоростью и сноровкой, доводя их до колик от смеха.
Она помнила день, кода узнала о его смерти.
- Рикон... - шепчет Санса. Глаза заволакивает слезами.

Лучше бы здесь была девушка, думает она тоскливо, две, десять, мне всё равно; что угодно, только не это. Только не это.
Её жизнь снова с хрустом переламывается, и сердце болезненно дёргается, сжимается у неё в груди.

- Рикон... Рикон, ты не помнишь меня? Я твоя сестра. Я Санса, - звенящим от слёз голосом говорит она, быстро подходя к койке. Горло перехватывает, слёзы уже срываются и падают вниз, на мальчика, Санса присаживается, боясь притронуться, напугать, и до смерти желая обнять его.

Санса, холодея, беспомощно слушает, как во рту её брата застревают, блуждают звуки, раскоординированные, искажённые, и сквозь безвольную тяжесть его тела, сквозь его почти бумажный, давно сношенный, потерявший цвет джемпер чувствует каждую хрупкую косточку.
Контуры его лица, землистый оттенок кожи заставляют её думать о смертной маске.

Паника начинает подниматься в ней, и на губах почти рождается имя.
Так сильно хочется обернуться, ища беспомощно глазами, что деревенеют плечи.

Санса нежно-нежно перехватывает обеими руками ладони брата, не даёт растирать глаза, целует костлявые пальцы. У ребёнка не должно быть костлявых пальцев, это оксюморон какой-то...
- Рикон... - она почти шепчет, а слёзы продолжают срываться с длинных ресниц. - Братик, когда ты ел? Рикон, ты... ты... ты как себя чувствуешь?
Весь его вид — не вялый, не болезненный, всех этих слов так недостаточно для описания её брата — вызывает в её памяти какие-то литературные обороты позапрошлого века, когда люди запросто умирали от заразных болезней или — да — голода, обороты, превращающие смертный ужас в банальность, в затёртые штампы... А потом вы встречаетесь с ними в реальности и меняетесь навсегда.

Санса отрывисто вздыхает, снова чувствуя, как губы пытаются выговорить имя.

Пуговица у горла как будто самовольно выворачивается из её пальцев, когда она лихорадочно спешно снимает шубу.
Холод кожи Рикона проникает под её собственную, блуждает там... выворачивает линии на её ладонях — её брат жив. Один из них, из её семьи, жив. В последний раз она видела мальчиков и маму в двенадцать лет. Она сама была — как он сейчас. А потом они все... умерли. А теперь Рикон здесь, живой — пока ещё живой! - как будто ей дали ещё один шанс, внеплановый, чудо — и Санса боялась даже думать, что с ней будет потом, если.
Как будто все они стали чуть-чуть живыми, чуть-чуть ближе к ней.
Как будто её вина стала чуть менее тяжёлой.

(Рамси, с отчаянием думает она, стараясь заглушить всё ужасное, невыносимое вокруг себя. Рамси!)

- Сейчас, - говорит Санса, закутывая брата в шубу, стараясь укутать его целиком. Она расставляет точки, пытаясь интонацией уверенности передать брату хоть немножко сил, немножко времени. Зубы у неё стучат, она страшно торопится. - Сейчас. Подожди минутку.
Уверенность. У неё.
Стараясь не думать о том, что здесь вообще происходит (ты хотел, чтобы я пришла сюда. чтобы увидела. ты хотел. чего ты хотел?!), Санса достаёт телефон, и тот выворачивается из её пальцев, звучно бьётся ребром о камень, звон похоронно отдаётся от голых стен. Санса, вскрикнув, кидается за ним.
Осколок защитного стекла втыкается в ладонь, но экран, моргнув, оживает.
И даже сигнал есть. 
- Сейчас, - повторяет Санса с неимоверным облегчением, роняет окровавленный осколок, толком его не заметив, и нажимает выведенный на рабочий стол номер. Позволяя имени наконец прозвучать, прорваться через стены её самоконтроля. Через ледяные напластования, нараставшие годами.
- Рамси!
Санса стоит, вытянувшись, в камере Винтерфелла, в самом основании замка, ниже, под ногами, лишь могилы, лишь кости их предков, и ждёт — ждёт, когда услышит низкий, затекающий в каждую пустоту голос мужа, голос, который должен парализовать волю, но её он успокаивает и утешает.

Несколько часов назад он собирался, а она наблюдала за ним, приподнявшись на постели. Ясный утренний свет лился через затканные морозом стёкла, молочно-льдистый, высвечивающий каждую чёрточку. «Останься», - вот что больше всего хотела сказать Санса. Хотела снова взяться за его руку под одеялом, уткнуться лбом в плечо. Но её учили, что лорда нельзя пытаться оторвать от его обязанностей, что это последнее дело, и Санса смотрела сонными глазами, стараясь не показывать, как расстроена.
Там, снаружи, восходило зимнее солнце, и в стенах замка теперь горело зимнее солнце Карстарков — Алис, по-прежнему до боли напоминающая Сансе Арью, но взрослая, тонкая в обращении, не как её сестра, и здесь же была зеленоволосая русалка Вилла, и все остальные — жизнь Сансы наполнилась их красивыми голосами, и больше всего она пыталась теперь продлить эти короткие минуты наедине. Не подпускала никого к покоям лорда.
Короля — совсем скоро дело будет сделано.
«Останься», - снова думает она. «У нас будет ребёнок. Ты рад? Ты хочешь этого?» - хочет спросить она.
Санса молчит; ей кажется, если бы она попыталась выговорить это, её рот не слушался бы, как сейчас не слушается Рикона.
- Хорошей дороги, - говорит она мягко вслед мужу, а когда он выходит, перебирается на его половину и падает лицом вниз в его подушку, вдыхая его запах.

- Рамси! - соединение наконец проходит, и Санса быстро выходит из камеры, чтобы её брат не слышал её слов. - Рамси... Ему двенадцать. Ему же всего двенадцать. Спаси его. Пожалуйста, спаси его, - Санса зажмуривается, прислоняется лбом к грубой каменной кладке, вжимается в неё, всё усиливая напор, причиняя себе боль. - Это же мой брат. Я не могу... Спаси его. Он сделает всё, что надо, я обещаю тебе. Пожалуйста, Рамси!
Слёзы падают на камень, исчезают — так же, как месяц назад на камни падала кровь прежнего лорда Болтона. Целые дорожки кровавых слёз. Теперь Санса плакала в стылых камерах Винтерфелла.
- Ты же можешь. Я умоляю тебя, пожалуйста...
Собаки заходятся лаем рядом с ней, мешают расслышать ответные слова.

- Что?! - с отчаяньем вскрикивает она. - Рамси! Я не слышу тебя! 
Шипение в трубке обрывается; Сансе кажется, что этот обрыв ударил её физически, как лопнувшая проволока, и её разом покидают силы, как будто из тела вынули кости. Почувствовал ли он это? Напрягающуюся и вздрагивающую связь между ними? Ожидал ли он её звонка? Хотел ли ты другого, думает она, и оборванная нить невесомо свивается вокруг её запястья.

Подарок для вас. Она как будто попала в повторяющийся сон.
Она вжимается лбом в стену ещё сильнее, ещё болезненнее. Голос Рамси пропал. Вокруг неё остаются лишь холод, лай и рычание, сшибающие хрупкую сферу сознательного мышления, оставляя ей, оглушённой и обессилевшей, потаённые сомнения, тщательно скрытые страхи. Она чувствует, как там, в вечной темноте, откуда берут начало родники души, шевелятся страшные твари. Она выбрала позвонить ему, жребий брошен, будущее определено. Она отдала решение в его руки. На что она надеется, умоляя его пощадить законного лорда Винтерфелла? Хотя бы допуская эту мысль. Прямо за ей спиной стоит мертвец, источая леденящее оцепенение, и молчаливо свидетельствует о решениях её мужа.
Может быть, Рамси ждал только этого момента. Может быть, вот этот день и пришёл.
Может быть, он положит их там, рядом с Русе.

Я даже не выбирала, с отчаянием думает Санса, горбясь под натиском лая и рычания.
Я просто так хочу, чтобы ты был здесь.
Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста.

А потом Рамси заходит, и ей сразу становится легче. Лицо Сансы невольно и явно светлеет — так происходит каждый раз, когда Рамси оказывается в поле её зрения, она поворачивается за ним, глаза распахиваются, смягчается изгиб рта, она спешит впитать каждое движение брови, потому что, ей кажется, чувствует что-то в ответ. Чувствует себя успокоенной, снова обретающей почву под ногами.
Чувствует радость.
Тишина падает на них, и Санса моргает, потрясённая такой же мгновенной и красноречивой, как у неё, реакцией своры.
- Откуда ты... - невольно начинает она (ей уже легче спросить его, чем проглотить невинный вопрос), без претензии, изумлённо. - Ты же...
Ты же обещал вернуться завтра, хотела сказать она, но уже всё поняла — и шагнула за ним встревоженно, с колотящимся сердцем.
- Это мой брат... - начинает она умоляюще, смотрит на них — и чувствует, как остаётся в стороне, не такой уж Рикон и маленький, понимает она внезапно, нет, он не маленький; и они будут решать между собой.
- Я и так верю тебе, - тихо, без напора, без сомнений говорит она. - Что всё сделают так, как надо. Раз ты сказал.
И всё же Рикон маленький, его голова лежит на плече Рамси, заставляя её думать об их ребёнке. Будешь ли ты брать его на руки так, как сейчас. Рад ли ты — эта мысль не оставляет её, струится тихо, как ручей между камнями. Санса идёт рядом, оглушённая всем происходящим, полная благодарности, и раскаяния, и надежды, и несколько раз по дороге пытается погладить Рикона по голове.

- Он самый младший... - говорит она тихо Рамси, когда они стоят рядом и смотрят на её брата через стекло. - Его назвали в честь деда. Его тоже убили в Королевской гавани. Как... как папу. А его... его убили из-за меня. Всё это, - Санса полуулыбается, полукривится, разводит руками, показывая на мир вокруг себя, - из-за меня.
Она полувсхлипывает, полуусмехается — и мёртво замолкает, снова глядя на брата.
Тот, чьи останки весь Вестерос видел в новостях и в тысяче роликов в интернете, законный лорд Винтерфелла вернулся домой. Принц Севера, наследник Робба; тот, кто в любой момент своей жизни сможет отнять всё у её мужа и их ребёнка. На больничной постели с её оборудованием Рикон выглядит совсем исчезающим и замученным.
Санса содрогается, обнимает себя за плечи.
Каждая черта его обморочно бледного лица кричит ей — я твой брат, я твоя семья. Помнишь? Ты помнишь? 
- Я заставлю его, - говорит она, собрав всю твёрдость; сейчас она полностью верит в свои слова. - Ты не пожалеешь. Я заставлю его.
Наконец она отрывает взгляд от своего брата, поворачивается к Рамси.
- Стена, да? - спрашивает она твёрдо, а потом глубоко судорожно вздыхает, сбрасывая эту твёрдость, призванную закрыться от него.
- Спасибо, - говорит она и снова чуть не плачет. Шагает к нему, прижимается лицом в него, где-то между плечом и шеей, и в этом движении, в том, как она подаётся к нему, вся доверчивость, и подчинение, и тепло. Санса не решается обнять его, осторожно касается здоровой рукой его груди, а раненой не касается — боится запачкать его кровью.

- Не рискуй? - переспрашивает она с недоумением, и бросает на свою руку такой взгляд, как будто не понимает, о чём он говорит; с таким же недоумением Санса посмотрела на него, когда Рамси сказал, что словами клятвы для её свиты должно быть обещание защищать её. «Меня? - переспросила Санса, и повторила с изумлением: - Меня? Не тебя?» А потом Санса вспоминает, на лице явно отражается - «а! вот ты о чём! да, это не я. это то, чем рисковать нельзя».
- Не уходи, - явно стесняясь просьбы, жалобно говорит она с порога кабинета. (Это слетает с губ само собой, она как будто начинает возвращаться к себе-до-Королевской-гавани, когда в её жизни были люди, любящие её, те, на кого она могла и хотела опираться). Царапина в сущности совсем небольшая, но Санса всё равно раскрывает руку для обработки с заметным волевым усилием и страхом. Видно, как она напряжена, как ей не хочется, чтобы её трогали. От хорошего синяка боли почти столько же, но синяки её не впечатляют, а рана — нарушение целостности тела — пугает Сансу, заставляет чувствовать себя уязвимой и напряжённой. В это есть что-то почти религиозное.
Видно, как её пугают инструменты, всего лишь протянутый пинцет, и медицинские запахи...
- Можно, я не буду смотреть, - жалобно говорит Санса, хотя речь идёт всего лишь о промывке мелкой царапины.

Она вылетает из кабинета на ускорении облегчения, на ладони повязка, лоб тоже обмыли и коснулись перекисью, поворачивается к Рамси.
- Я хотела тебе сказать, - говорит она, ещё полная оживления от того, что освободилась. - Мне сегодня сказала Уилла. К Мандерли едут Фреи. Они надеются вернуть последнего выжившего наследника — он у Ланнистеров. Они надеются, я смягчу тебя, если ты вдруг узнаешь, - она дёрнула плечом. - Вот, ты знаешь.
Мгновение повисло между ними. Санса затихла, глядя на мужа и думая о чём-то своём, а на её лице снова появилось то, доверчиво-покорное выражение.  Потом подалась к нему, дёрнулась, желая взять за руку, но не решилась.
- Я не об этом хотела спросить, - говорит она тихо. - Ты... ты рад? - спрашивает она почти шёпотом. - Тому, что у нас будет ребёнок. Ты рад?

- Нежелательно утомлять мальчика сегодня, леди Болтон, - говорят ей, и Санса решает не пытаться настаивать. Есть кое-что, о чём она помнит постоянно: всё её внимание должно безраздельно принадлежать Рамси. Это одно из условий невысказанной сделки; одно из перечня условий, который ей так легко выполнять. Это похоже на тёмное исполнение тайных желаний. Она хотела кого-то, кто желал бы получить всё её внимание. Она хотела кого-то, кто желал бы полной её открытости. Она хотела кого-то, кем могла бы восхищаться, не боясь его насмешки.
Это так страшно поначалу. Страшно, что он может ранить её, но этого не происходит. И не происходит. И не происходит снова, его пристальный, пристрастный интерес сохраняется, глаза блестят, но взгляд остаётся непонятным — спокойным, с постоянно вспыхивающей внутренней улыбкой, не отражающейся на лице, с какими-то напряжёнными мыслями, бродящими там, под поверхностью, как по серебристой ряби да редким всплескам можно угадать движение чудовищных рыб в глубине. Санса всматривается, вслушивается в него, и очарование проникает в неё.

Его внимание к ней поило семена, уснувшие в земле до лучших времён. Этот льдисто мерцающий требовательный взгляд как будто за руку выдернул её из могильного сна, открытую, невинную, глядящую на мир широко раскрытыми глазами.

Его внимание и безопасность. Она засыпала и просыпалась рядом с человеком, одно присутствие которого действовало на его собственных людей так, будто между ними ходил крупный хищник без клетки — она видела это своими глазами, ощущала кожей. Видела, как лёгкое постукивание ботинка цепенит персонал. Санса же чувствовала рядом с ним наплыв покоя и безопасности. Чувствовала, что находится в поле защиты, что с неё сдувают пылинки.
Чувствовала себя особенной.
И мир внутри этого поля защиты снова был прекрасен.

Она перестала пытаться гадать, как долго это продлится, каковы его цели, до каких пор она будет ему нужна. Эти мысли были мёртвой петлёй, выхода из которой не было, а Рамси — он был рядом, он хотел быть в курсе всех её дел, несмотря на сумасшедшую занятость, хотел касаться её, был всюду, он засыпал рядом с ней, и Санса сама не заметила, как впала в зависимость от его присутствия.

И ребёнок. Эта новость перевернула всё в её жизни, она больше не могла противопоставлять себя Рамси. Этот ребёнок, спящий в её животе, крошечный, ещё не похожий на человека, соединил их судьбу в одно, сделал одним целым, соединил их цели, ожидания и, Санса верила, мечты. Как можно не мечтать об этом — о маленьких ножках, которые будут бегать по этому замку, будут одинаково родными им обоим?

Стоит Рамси появиться рядом, и Санса поворачивается за ним, как цветок за солнцем, начиная сиять. Она чувствует сопротивление среды, чувствует, с каким затаённым недоверием смотрит на это её собственная свита, как застывает прислуга. Неделю назад у беспомощной Сансы на руках целый вечер истерически плакала девочка, только что забранная у Сервинов; так Санса в кровавых подробностях узнала о событиях, произошедших в замке Сервин три месяца назад, накануне её свадьбы. Сансе казалось, она с трудом вспоминает те далёкие времена, но девочка плакала так, будто всё произошло вчера — как в один визит её будущего мужа они потеряли отца, мать и дядю, и новый лорд Сервин немедленно изыскал возможности удовлетворить все требования Болтонов.
А теперь и отдал сестру в Винтерфелл.
Санса успокаивала её, как могла, обнимала, обещала заботиться. Пообещать безопасность она не могла, поэтому внушала спокойствие и уверенность тоном, решительностью объятия. Это было до меня, говорила она расплывчато, но убеждённо, теперь всё будет по-другому. Ты увидишь.
И все эти подробности не повлияли ни на что, как обнаружила Санса той же ночью, чувствуя, как нарастает тревога и грусть, пока Рамси не появился на пороге. И как её сразу отпустило.

Санса рассказывает свои новости без затаённого страха, без опаски. Она чувствует себя честно выполняющей свой долг (и между прочим, защищающей Виллу от неизбежных проблем). Усмешка изгибает его губы, льдистые глаза вспыхивают, и сердце в её груди сильно, горячо дёрнулось. Санса смотрит завороженным, поплывшим взглядом, чуть опуская ресницы. Они стоят так близко, почти глаза в глаза, почти губы в губы, и она едва удерживается, чтобы не коснуться трепещущими пальцами его лица, как делает наедине. Чтобы не сделать маленький шаг вперёд.
- Я думаю... - она пытается собраться, сморгнуть морок, опускает взгляд, снова натыкается на его губы и сосредотачивается на верхней пуговице, продолжает окрепшим голосом. Она ожидала этого разговора и не импровизирует, только собирает воедино разрозненные мысли. Его дыхание чуть шевелит волосы у её лица, и от этой близости её опять чуть ведёт. - Я думаю, что должен принимать решение ты. Мне-то кажется, надо попробовать по-хорошему. Надо дать им понять, что Винтерфелл даёт коридор Фреям... и это должно исходить от тебя, конечно. Что мы готовы закрыть глаза на переговоры с Ланнистерами, но держим руку на пульсе. - Она поднимает сосредоточенный на мысли взгляд. - Он был другом отца и деда тоже, приезжал почти каждый месяц... возил мне кукол, знаешь, русалок, и белый шоколад с водорослями, - частная жизнь Винтерфелла её детства, дома, полного гостей и живых голосов, приоткрывается перед Рамси. - Он всегда был в политике, был близок Винтерфеллу, у него большой опыт, и его содействие дорого стоит. А позже хорошо бы нанести им визит вместе. Чтобы он не пытался играть в разделяй и властвуй. Чтобы увидел, что я... я с тобой. Хорошо было бы показать ему, с каким уважением мы относимся к Вилле, но лучше ей будет остаться здесь... на всякий случай. Я спрошу его мнения, попрошу совета... постараюсь стать мостиком между вами. Если он и после этого продолжит пытаться нас разделить, что ж... - Санса скованно пожала плечами, показывая, что самоустраняется в этом случае.

И когда у неё достаёт смелости задать свой главный вопрос, когда она вся обращается во внимание, готовая уловить малейшее колебание в голосе, его тон вознаграждает Сансу за волнения. Она начинает улыбаться - сначала мягкой, как поцелуй, улыбкой, ярко разгорающейся на глазах, и кладёт вторую тёплую ладонь поверх его руки, и вся уходит в глаза, в этот просветлевший взгляд.
- И я, - шёпотом говорит она, как будто от нежности пропал голос.

Она не ожидала; по правде говоря, она не хотела, не собиралась спрашивать его, как он нашёл Рикона. Рамси согласился сохранить жизнь её брату, и этого было достаточно, чтобы закрыть глаза на всё остальное. Он отдал решение ей, а она — ему, и это — его подарок ей и их ребёнку; в прошлый раз подарком была смерть (и свобода для них обоих), а в этот раз — жизнь (и с ней вместе идёт несвобода, такие ставки в этой игре). Вмешательство ещё одной фигуры ломает шаткое равновесие и указывает на виновного.
- Амбер? - яростно переспрашивает Санса, сужая синие-синие глаза. Она резко втягивает воздух носом. Она не ожидала, что где-то в ней скрывается столько гнева.
- Нед Амбер? Так это он почти что заморил моего брата?
Санса задыхается, как будто попала в ловушку, вжимается спиной в стену, чуть запрокидывает голову — её как будто ломает изнутри.
- Не могу перестать удивляться, сколько нынче стоят клятвы, - говорит она после паузы. - Напомни мне сказать нашему ребёнку никогда не полагаться на Амберов.
Она снова замолчала, кусая губы и опустив ресницы.
- То, что ты сказал про Болтонов и семь королевств, - сказала она наконец. - Мне, - говорит Санса с нажимом, - ты не лгал.

Санса знает, что её муж следит за своим языком так же пристрастно, как за ней,
(иногда она натыкалась на его полный обострённого, живого внимания взгляд, когда совсем этого не ждала, и если сначала эти вспышки пугали её, как внезапный укол, то сейчас обдают жаром)
и никогда не сболтнёт что-то просто так.
Она уверена в своих словах.

Санса помнит, как начинала разговаривать с ним, как пыталась успеть взвесить сто раз каждое слово, прежде чем те полились сами. Тогда она внезапно осознала, что отпустить себя, позволить себе быть собой, тем, кого она и сама успела позабыть — единственный путь.

- Рамси, - говорит она, чувствуя себя чуть смелее, чем обычно, и отчаянно желая немедленно изгнать любую тень, если она появилась, - ты можешь сегодня побыть со мной? Пожалуйста. Я знаю, что ты занят, но... мне очень тебя не хватает.

Отредактировано Sansa Stark (2024-08-26 09:09:17)

Молчание не обескураживает Сансу; она больше удивилась бы, если бы он ответил вслух; но они идут вместе, идут домой, идут к ним, этого достаточно. Звук их шагов переплетается в тиши коридоров, и Санса с затаённым удовольствием прислушивается к этой одинокой мелодии, и её прояснившееся лицо чуть повёрнуто, чуть склонено к мужу, как будто — так и есть — всё в ней настроено на него, всё обращено к нему.

Тепло жилых покоев охватывает её волной неги, дверь отрезает от мира; Санса, улыбаясь, нетерпеливо выкарабкивается из тяжёлой зимней обуви (при этом она придерживается за локоть Рамси и даже уже не слишком задерживается на этой мысли) и ступает на деревянное покрытие, глубоко погружаясь в плывущую над ним тёплую дрёму.
Ей нравится это нововведение; здесь, в тайне частной жизни, она переодевается в платья, больше похожие на ночные рубашки, все ажурное игольчатое шитьё, ячеистый узор по тонкому льну, и ночные рубашки, больше похожие на платья, и ходит босой, упиваясь ощущением лёгкости и красоты, и уюта, и собственной хрупкости. Белые ветра заметают Север, мысли людей полны предательства и смерти, но здесь, сейчас она снова становится собой (хорошенькой девочкой, когда-то примирявшей наряды перед сестрой и родителями, юбка-солнце, висюльки в волосах) и нравится себе такой — нравится себе, отражающейся в его глазах.
Вся её ненависть к себе за то, что она сделала, и за то, что с ней сделали, постепенно растворялась и уходила, как будто присутствие Рамси, его близость, его невысказанное, но очень ей ясное требование выплавляли из неё все инородные примеси, заставляя стать собой. Вопрос, который она постоянно задавала, не задавая, который был её неуверенностью, её осторожным взглядом — какой мне быть, какую форму мне принять, чтобы понравиться тебе, чтобы отвечать твоим целям, этот вопрос тоже начал расплавляться и уходить. 
- Ох, как же мне нравится этот тёплый пол, - с душой говорит Санса не в первый раз за этот месяц.
Она начинает признавать захваченный, восстановленный, переделанный Винтерфелл нормальным.
Начинает забывать о кровавой ране между вчера и сегодня, убаюканная в оке бури, и острота ножей теперь защищает её.

День угасал, и ажурные узоры на окнах стали сумеречно-синими, льдисто мерцали зимние розы в вазах; она коснулась выключателя, и рассеянный свет заполнил комнату, возвращая всему цвета и жизнь (гранат раной зажёгся на её горле), прежде чем Рамси делает то, чего она ждёт, о чём просила. На мгновение захватывает дух, как на качелях, лицо Сансы освещается внутренней вспышкой, и она приникает грудью к мужу.
Сквозь слои зимней одежды, жёсткой северной одежды, призванной показывать, кто они, она чувствует исходящее от него тепло, биение его сердца, и эти ощущения обращены к главной ноте их отношений теперь — к доверию Сансы, которое всё растёт и растёт день ото дня, потому что, кажется ей, Рамси не обманывает его никогда. Рамси замечал их — эти первые маленькие шаги навстречу, полные ужаса перед ним и ужасом прошлого опыта, и она чувствовала его расположение, мягкость в ответ; и дальше, дальше — вплоть до сегодняшнего дня, когда он (подарил мне Рикона, твёрдо не-думает Санса) спас моего брата.
(Её вера в Рамси так велика, что она не сомневается — Рикон будет жить).
(Её прошлое вдруг перестало быть табу, перестало быть сплошной невыносимой болью. Начало воссоединяться с настоящим. Осознание этого нарастает в ней, как стремительно прибывающая вода, как струя свежего воздуха, ощутив которую, вы вдруг понимаете, что едва не уснули навечно от нехватки кислорода, как насекомое в банке).

У неё кружится голова.

До этой зимы она как будто спала, и теперь Сансу это удивляет. Она же давно взрослая, и давно должна была покориться гормонам - как все. Она ясно видела, как желания ведут людей, как ломают их, вот и королева всё пыталась донести до неё это вместе с уроками ненависти к себе, Серсее это казалось таким ценным опытом; но Санса влюблялась в красоту, а телесность казалась помехой, чем-то лишним, всегда портящим небесную картину, поэзию мира, и в конце этой цепочки всегда был тлен, смерть, казнь ее отца и все, что ворвалось в ее жизнь вместе с ней. Красота превращалась в уродство, в унижение, персонализованный парфюм раскрывал в подложке органическую вонь и боль предательства — предавало всё: люди, понятия, даже невинность...

Здесь, вблизи, Рамси пах так, точно только что вернулся с мороза, россыпью белых электрических искр, заставляя волосы шевелиться, и волшебным теплом тела. Санса жадно вдыхает, чувствуя, как часть существа её мужа вливается в её кровь, становится частью её, и хочет уткнуться в его шею, почувствовать, как мир исчезает окончательно в этом уютном, безопасном (кто рискнёт подойти к нему) тепле и темноте, но она сидит у него на коленях, теперь она выше, ещё выше, чем обычно, и с обожанием смотрит сверху на его лицо, в обрамлении тяжёлых тёмных волос и тёмной одежды его глаза кажутся совсем светлыми, волшебно-прозрачными.
(Пусть у тебя будут такие же глаза.)
Кончиками пальцев здоровой руки она трепетно гладит его лицо, проводит тёплые пунктирные дорожки. До первого прикосновения ей всегда кажется, что Рамси Болтон высечен из камня, и от нежности кожи, от (всё ещё) запретности этого чувства по руке как будто пробегает судорога — но без боли, захватывает дух.

Вопрос застаёт её врасплох, Санса переводит поплывший взгляд с его губ на глаза. Сейчас, должно быть, над их головами, над Винтерфеллом небо такое же — светлое, почти лишённое цвета, налитое мерцанием, ранними колючими звёздами.
- Хочу, - говорит Санса лишённым силы голосом. В её словах нет просьбы, или злости, или попытки поймать на слове.
Это такая роскошь — говорить, не взвешивая каждое слово, задумываясь лишь о том, как очистить слова от мусора, пытаться максимально точно и незамутнённо донести свою мысль.
Веки Сансы тяжелеют, она чуть ведёт головой за его ладонью. 
Когда-то ей казалось, ему не терпится вскрыть её, как лягушку, когда-то она чувствовала себя в перекрестьи прицела под его взглядом. Сейчас она чувствует, будто какие-то их части прорастают друг в друга, будто она вдруг начинает читать какую-то часть его мыслей. Они оба так много думают о предательстве, это слово как будто зримо висит между ними — не разъединяя, напротив, делая союзниками. Верность — единственное, что отделяет упорядоченность от хаоса, жизнь от смерти, самая дорогая валюта в простроенном мире, единственное, что позволяет держаться вертикали власти, а без неё  на людей обрушивается разруха, война и смерть.
Самое ценное, что может быть между двоими людьми.
Когда-то Амбер был знаменосцем её отца и не считал её брата товаром. Зря, думает она где-то на задворках сознания, ты торговался с Рамси, глупый человек, ты должен был поднести ему дар и смиренно ждать решения.
- Хочу, - повторяет Санса, тянясь головой за его ладонью. - Но нельзя. Не надо. Северу сейчас нужен мир. Единство. Всё, какое удастся собрать.
Ей так тяжело сосредотачиваться на словах, когда тело наливается тяжестью и в животе стягивается тугой вздрагивающий, вздёргивающий её узел; ничего этого не было в её жизни до её мужа, до этой сумасшедшей метельной зимы. Санса раздражённо дёргает головой.
- Не хочу про них, - говорит она скомканно, но твёрдо. - Хочу про тебя. Я всё время так скучаю по тебе. Всё время.
Санса смотрит на него глазами, до краёв заполненными доверием. Ей кажется, она никогда за всю жизнь не бывала так открыта, как теперь с ним. Она всегда так мечтала об этом... и вот...
Она поддаётся невыносимому желанию прогнуться в спине, сильнее вжаться в его бёдра. Её подрагивающие пальцы невесомо гладят его губы, спускаются на ворот и с такой же нежностью гладят болтонский крест.
Как будто это отдельная важная часть его тела.
Сансе кажется, так и есть.
Невысказанный тёмный ужас — а она испытывала его, этот ужас, который кровавый герб и призван был вызывать — незаметно схлынул, ушёл незаметно, как покидают все незначимые вещи.

А потом Санса находит руку, которой он обнимал её, обхватывает запястье, задевая его бинтом, притягивает к лицу, глубоко вздыхая от такого сильного наплыва нежности, что голова снова кружится, веки смыкаются, она прижимается щекой к его ладони и начинает перецеловывать пальцы, один за другим, задевая губами золотой дредфортский перстень.