Это была финишная прямая. Рано или поздно, все наши надежды в хитросплетении с безумием сводятся к одному — минуте, когда в перекрестии всех путей прокладывается новый, ранее неведанный, еще секунду назад не существующий. Все, что ты к этому моменту понимаешь, чувствуешь, знаешь — это лишь против воли осознанный, но сделанный выбор: назад идти уже невозможно, и как бы ни было боязно, но шаг вперед жизненно необходим. Шаг в пропасть. Шаг в пустоту. В никуда навсегда. Если бы он мог, то писал бы им письма каждый день. Пустые конверты отправленные без названия адреса и истинного пути. Отправляя по одному в неделю, как напоминание о том, что стоит забыть, как злободневная памятка о прошлом, потому что если они без него — они, он без них — не он. Это иррациональная свобода от гнета уничтожала волю с каждым днем. И Терри знал, что рано или поздно поймет свою смерть. Он так же знал, что убегать от себя невозможно, но слепо надеялся исчезнуть. Правда теперь, стоя между ней и ним, как-то механически и очень по-детски заслоняя собой Алекто, заслоняя от того, кто, скорее, убьет себя, чем позволит причинить боль сестре, Терри Бут окончательно понял, что никогда не был нормальным, и никогда ему не случится быть таковым. Даже если небеса разверзнутся и тот, кто мнит себя Вершителем Судеб вдруг прикажет всем следовать к причастию грехов и покаяний, Бут будет высматривать в толпе вспышки золотистых волос. Не привычка. Не обязанность. Это долг.
— Добрый день, Амикус. — хриплый голос звучит спокойно, избегая более уместной истерики. Если он смотрит в глаза своей смерти — это нормально. Он готов. Давай же, Амикус, в конце концов, сделай то, что ни я, ни твоя драгоценная сестра не можем. Терри не ответит ему, почему именно. Возможно, просто не осмелится, взвешивая «за» и «против». Возможно, элементарно не захочет, воображая эфемерный образ чувства, которого не могло быть. Тогда, почему же так больно? Близнецы любят много говорить. Это присуще тем, кто в себе чересчур уверен. Амикус знает свои силы, он смотрит на мальчишку, что уже совсем не ребенок, и все же видит щенка, не более. Кем видит себя Бут в отражении взгляда мужчины, что расслабленно ступает вокруг, играя с ним в давно знакомую игру, где роли расписаны интуитивно правильно? Терри следит за ним, Терри дышит и не тратит воздух зря. Позади него рука Алекто поднимается вместе с палочкой, шаг назад — и острый наконечник упрется ему меж лопаток, и он видит это видит, чувствует, понимает. Западня. Между двух огней единственного пламени. Упрек ли это судьбы? Едва ли. Он сам себя привел сюда. Сам подставился. Пора бы уже и честь знать. Ему кажется, он видит все наперед. И все глаз с мужчины не сводит, один единственный раз оборачиваясь назад, чтобы взглянуть на женщину позади.
А вот в следующий миг чувствует затылком дикую боль, чувствует панику тела, что не владеет собой, чувствует безысходность как молитву перед алтарем, и принимает это за должное. Принимает за данность. Сценарий их жизней в эти обездвиженные секунды расписан так ярко и так блистательно грамотно, что у Терри, прикованного к стене, сгорающего от нетерпения развязки, вдруг не остается ни единого шанса выбраться отсюда живым. И как любая жертва перед смертью, он ощетинивается. Ерепенится, злится, брыкается. Тело диктует свои законы, сердце пляшет из угла в угол, а тем временем Амикус задает своей сестре вопрос, который подводит Бута на эшафот, и не в его приоритете мольба о последнем поцелуе перед смертью.
– Только не говори...Что это не его кровь.
Моя! Хочется возопить, хочется порвать мужчину на куски, хочется крови, его, ее, собственной, хочется бесконечных смертей и так много боли, чтобы в ней мог захлебнуться мир. В этот миг Бут ненавидит. Бут презирает. Бут жаждет мести. За что? То ли за собственное сердце, что неспособно будет понять теперь эту жизнь иначе, будь ему еще дарованы минуты извне этого дома. Мести за них самих. За себя. За все ошибки, которые таковыми не являлись. Мести. И он кричит. Так, как наверное, никогда не кричал. Отчаянно-громко, обессиленно-яростно, кричит, вознося к небесам всех богов войны и проклиная любовь, проклиная свет, проклиная все доброе, что теплится зыбкими огоньками в этом прогнившем мире. Бут не чувствует себя никем, оседая на пол, Бут чувствует себя тенью, когда Алекто Кэрроу останавливает своего брата. Глаза как будто застилает кровь, и все же сквозь туман он снова видит золотую вспышку и только это поднимает его на ноги. Он не слышит слов. Не слышит ее голоса, но непременно воображает его, каждый оттенок ее эмоции, прикосновения, холода. Бут встает, Бут выуживает палочку, его собственные глаза горят как у настоящего дьявола, но близнецы не видят его, и, вероятно, это к лучшему. Ведь когда аврор окончательно поднимается на ноги, вокруг вдруг все чертовски меняется. Он столбенеет. Обуреваемый огнем и жаждой мести, Терри каменеет. Не может вымолвить ни слова, не сделать ни шага. Все, что простирается перед его глазами — мужчина и женщина, застывшие в объятьях. Два палача. Один из них неправильно спасал его всю жизнь, другой же — день за днем проводил клинком по горлу. Но он видит их. Пожалуй, впервые в жизни по-настоящему видит их. Минуту назад, он, захлебываясь болью, жаждал утопить Пожирателей в крови. Растоптать их жизни в пепел и забыть об этом затянувшемся кошмаре как об очередном дурном сне. Стать другим, зная, что их уже нет. Что своими руками он претворил в жизнь возмездие века, его вендетта обвенчалась непокорной оливковой ветвью благодарности судьбы, и его главный долг выполнен. Он правда хотел этого. Очень сильно. Так что изменилось?
Амикус и Алекто стояли так близко друг к другу, что если бы в мире кто-то все-таки мог нарисовать полотно совершенства единства двух созданий, он непременно должен был запечатлеть безумных близнецов на нем. Они были больше, чем магами, куда больше, чем просто людьми. Терри знал: если его разум и помутнился с первой пыткой в стенах школы, то теперь, в этот самый миг, родилась новая звезда, и его сознание стало кристально ясным, навсегда отныне лишенным всяческих теней. Он видел их. Он...был поражен ими. Как на ладони. Два Пожирателя. Два отпрыска чистокровной семьи. Два близнеца, бесконечно любящих друг друга, бесконечно принадлежащих друг другу. Он не мог, не имел права разрушить эту редкую красоту. Бут завидовал. Бут правда завидовал до смерти. Они стали его целью, его манией, они были путеводной нитью изо дня в день, заставляющей его вставать по утрам, и все это он хотел уничтожить. Они были для него всем. Но его в их жизнях не было. И когда все закончится, для Алекто и Амикуса Кэрроу никогда не наступит определенного конца, но для Терри Ривера Бута весь мир падет в одночасье. Это страшно. Это неправильно до дрожи, но эта правда оглушающей истиной пронзила его раз и навсегда без остатка. Зацикленные друг на друге, одержимые, странные, жестокие, проклятые, отверженные — е д и н ы е. Бут нервно сглотнул, не смея оторвать от близнецов взгляда. Всего лишь жалкая минута, а вот он уже стоит, словно Круциатуса и не было. Во все глаза смотрит на них, увлеченных друг другом, и бесконечно понимает, что он — лишняя нота в симфонии, которая разыгралась в стенах этого захолустного убежища. Кэрроу были друг у друга. У Терри Бута не было никого.
Закономерно все стало на свои места. Сумасшедшей гонке за правдой пришел логический конец. Это действительно пора было заканчивать, и чем скорее, тем лучше. Терри Бут поднял палочку. Пользовался возможностью, которую ему подарила самоуверенность Амикуса, минутная отвлеченность на сестру. Никто не упрекнет его в том, если он убьет их обоих. За этими призраками гонялись не один год. Пожирателем меньше — Пожирателем больше, кому какое дело? Да, представителю священного аврората нельзя использовать запрещенные заклинания, но для Кэрроу он правда сделает исключение. Бута поймут. Возможно, даже наградят и повысят, дадут не хилую премию и пообещают никогда не забывать бравое имя героя. Ведь это все стоило гонки, все это стоило одной минуты, что так опрометчиво подарил ему Амикус Кэрроу, что так беспечно отдала ему Алекто Кэрроу. Терри Буту нужно всего лишь несколько секунд, чтобы на самом деле все закончить. И больше он не может ждать. Пора. Он долго смотрит на них, прощаясь. Запечатлевает в памяти этот момент. И это происходит. Да, он делает это.
Раздается треск. В его руках два обломка его собственной палочки, которую он только что сломал о колено. Бут скидывает два древка на пол, в тот самый момент, когда два недоуменных взгляда вдруг вспоминают о нем, и находят свершившееся еще большим безумием, чем все, что происходило в этих стенах «до». Терри Бут ломает свою палочку в присутствии двух Пожирателей смерти, личных счетов с которыми было не счесть. Но все они обратились в пепел, когда он сделал свой шаг. Они смотрят на него. Они не могут понять. Зато Терри никогда еще не понимал все так явно, как сейчас. Он не улыбается, не смеется, не говорит лишнего. Он спокоен. Он...это он.
— Южная Америка. — голос еще более хриплый, Терри снова чувствует кровь во рту. — Там вас не будут искать несколько лет. — не будут, и он не врет, уж он-то позаботится. Он что-нибудь придумает, чтобы стереть их следы максимально. Предательство ли это? Измена ли? Нет, Терри так больше не считал. Это логика. Это правда. Это был самый настоящий истинный разум. Он не смел разрушить их. Не смел, хотя в его руках была целая колода козырей, время, о котором бы взмолились другие, жаждущие смерти близнецов и всех Пожирателей. У него было все, и не было ничего, кроме одержимости и боли, которые открывали истину лишь на треть. В чем же была причина? В чем же камень преткновения всех его путей, приведших в этот дом, к ним, к...ней?
Спасение утопающего — дело рук самого утопающего. Терри Бут на негнущихся ногах двинулся к двери. — Завтра здесь будут авроры. Сыворотка правды выдаст. — он кашляет, на мгновение останавливается, сплевывая кровь на руки и завороженно глядя на красные пятна после. Сжимает ладонь в кулак. Хватит. — Вам лучше...уходить сейчас.
Уже на пороге он осторожно оборачивается назад. В чем же причина? В чем же чертова причина?
В самом банальном и изысканном на Земле. В самом прогневанном и иррациональном, в самом неправильном и священном, в воспетом и проклятом, в отрицаемом и желанном, в невысказанном и тысячу раз повторенном, за все века и за все столетия — в агонии, в ломке, в огне первой битвы с миром и самим собой — в любви. Терри Бут, оказывается, всеми силами ненавидя себя, любил единственную женщину, вкус крови которой навсегда останется на его губах. Кто бы мог подумать — такая нелепая помарка, такая ошибка, такой провал. Любил. Причина его неспокойной души. Осознание его безумия. Следствие всех его грядущих решений и шагов. Любил. Любил. Поэтому смотрит на нее исподлобья. Прощается, не улыбается, молчит. Несуществующая душа тишины, вуалью теней закрывает от них целый мир, рождая собственный. Терри Бут говорит Алекто Кэрроу все, что мог и не мог сказать одним только взглядом, и в сравнении с близнецами, чувствует себя н и к е м. Вырванной страницей глупой книги. Неоконченной повестью. Брошенной на полдороги историей, насмешкой небес, шуткой преисподней, ничем, никем, никогда. Он смотрит на нее и понимает, что больше отдать нечего — его боль, его агония, его душа во всех смыслах слова давно принадлежат ей, и чья на самом деле это ирония Терри совершенно наплевать. Так быть не должно было. Но так стало. Кажется, это и был занавес. Он смотрит на нее, зная, что она только посмеется в ответ. А это значило, что пора уходить.
Шаги даются с трудом, стоит переступить порог — и он едва ли не валится на землю, словно в доме, в той треклятой комнате его так сильно подпитывало и держало нечто большее, чем просто игра разума и сердца. Теперь же — выйдя наружу, покинув пределы последнего рубежа, оставляя за спиной все, что только можно было отдать и оставить, его тело вспомнило обо всех пытках, какие только пришлось ему по собственной же вине вынести этим вечером. И Бута сломило бы. Но в кармане осталась пачка сигарет. Это, всем известно, не так уж и плохо. Он медленно, дрожащими, окровавленными пальцами прикурил. Затянулся, закрывая глаза. Тронулся с места прямо в цветущее пряностями, приторными цветами поле. Его палочка сломана, а это значит, что его не смогут найти, пока он сам того не захочет. Ему некуда идти, кроме как вперед. И он идет. Спотыкаясь, падая, зажигая сигарету за сигаретой, усмехаясь, идет. В конце концов, он во Франции! Где, как ни здесь, по-настоящему признаваться в любви. Какой бы дикой и неправильной она ни была. Он во Франции, они в Грассе, в городе безмятежного счастья, а не окровавленных губ, в городе цветов и ароматов, а не предсмертных криков и судорог, во Франции, где возможно все и не может быть ничего.
Терри Бут поднимает взгляд к небу, зачем-то на мгновении оборачивается к дому. Все знают теперь. Все видят. А для кого на самом деле это пытка — для него, привыкшего выжигать в себе эту агонию, или для нее (вдруг!) — кто знает. Терри Бут усмехается кровавыми губами.
И отчего-то жизнь больше не кажется такой бессмысленной.
Ищейка превращается в хранителя. Кажется, это лишь начало безумного пути.