Воспоминания возвращаются разноцветными, болезненными вспышками. Смешиваются с кровавым туманом, вплетаются в всполохи огня, искры в ночи, сливаются с искаженными страхом лицами, а те неразличимы, будто одно мертвое пятно ужаса. Кроме последнего. «Если умрем мы, ты умрешь вместе с нами». Кроме первого. «Ты никто. Ты всегда будешь никем». «И что ты сделаешь? Убьешь меня?» Насмешливые раскаты смеха срываются с ее губ.

Трепещущий свет ночника высвечивает силуэт в коридоре. В ноздри бьет несовместимый коктейль ароматов: цитрусовый энергетик смешивается с перегаром, запахом жженой гречки и дыма; воспоминания утягивают на дно снова. Кто никогда не боялась смерти, так это Люба. Вообще всего, что её включает: высоты, скорости, оружия, борьбы, драк. Восемь:пятнадцать утра, Любочка оглядывается по сторонам. Пусть это покажется глупым, но ей до сих пор чудится, что за ней кто-то идёт, поджидая момента, когда она вновь останется одна. У неё за пазухой старый кухонный нож, одна из тех немногих вещей, которые девушка прихватила из покинутой квартиры. Сидя на перроне, прижавшись спиной к холодной стене вокзала, рыжеволосая путешественница наблюдает, как от ветра качаются провода над железной дорогой. Рядом лежит рюкзак, пустой, как смятый мешок, потому что у неё совсем ничего нет. В кармане пачка tic-tac с заправки, где она была час назад, двадцать восемь рублей на билет пригородной электрички и ещё что-то. Она не знает, куда ей ехать, но уверена, что должна во что бы то ни стало сбежать отсюда. Когда вокруг появляются люди, Люба натягивает капюшон пониже на лоб и отворачивается к перилам. Они держат в замерзших руках горячий кофе, а ей от этого запаха дурно. Девушка в помятых брюках и с сонными глазами этого не заметит. На самом деле, никто никогда не замечает. Потому что им так легче оставаться инкогнито, если не умеешь ловко заглядывать в чужие жизни.

Здесь так холодно, что дрожат притянутые к груди колени, настолько, что босые ступни, упирающиеся в холодные каменные плиты, онемели и не чувствуют прикосновений. До такой степени, что кости сводит ноющими спазмами, не исключено, что это ноют мышцы, находящиеся в вечном напряжении. Девушка выдыхает пар изо рта и смотрит на белое облачко и мысленно рассуждает, насколько летом здесь теплее. Она выводит грязным ногтем незамысловатые узоры по полу, вздрагивая от каждого шороха, от каждого дуновения ветра. Здесь темно, и не видно почти ничего вокруг, кроме тусклого огонька, едва видимого из-за щелки под дверью, нет ничего и никого. Только лишь пустота, обволакивающая со всех сторон. С ней остается напряженное ожидание, что скоро не останется и этой темной пустоты. Не будет больше ни огонька вдали, ни холодного озноба, ни боли в мышцах.
Сердце лихорадочно отбивает удары, словно маятник, диктующий свой ход времени. Девушка вся обращается в себя, считая эти сбивчивые удары, пытаясь сосредоточиться на них и отвлечься от всего остального. Не получается. Она доходит до сотни и сбивается, из-за чего начинает считать заново и снова теряет счет. Здесь нет времени. Вечность, длиной в собственную жизнь. Нет дня и ночи, нет ничего, что могло бы послужить ориентиром. Девушка перекатывается на бок, все еще не опуская колени от груди, обхватывая их руками. Кажется, что так спокойнее, так теплее. Ободранная щека опускается на ледяной пол, а в голове всего одна мысль: проснется ли она, если позволит себе заснуть? Тяжелые веки не слушаются, и периодически она проваливается в беспокойную дрему, из которой ее вырывают кошмары. Кошмары настолько реалистичные, будто они здесь, будто реальны. Порой иллюзия подменяет настоящие воспоминания, и тогда девушка кричит от боли, крик летит под высокие своды потолка и, отражаясь, возвращается обратно, оглушая, заставляя зажать уши ладонями, чтобы не слышать звука собственной боли, безысходности и отчаяния.

Темнота видений отступает. Девушка моргает, щурясь от болезненно яркого света, что струиться сквозь окна.  Она сначала давится водой: сухое горло от частого дыхания и какой-то неприятной-непонятной для нее натуги буквально трескается, жидкость сперва впивается ядовитыми иглами, но усилием воли глоток, второй и вот уже легче дышать.