Так ярко пылающие в солнечном свете рыжие волосы спутались и грязны, словно у выходца из трущоб. Что-то в груди сжимается при виде этого лица, такого бледного и беззащитного сейчас, когда Тарталья ничего не может сделать, чтобы повлиять на собственную судьбу. Чайльд настолько бледен, словно он уже мертвец, ожидающий погребения.
— Я больше не Архонт, но мой уровень доверия здесь достаточно высок. Мне не задают вопросов, так как даже не предполагают, будто я могу замыслить что-то дурное, – тихо проговорил Чжун Ли. — Единственное, что мне сказали, это что ты можешь причинить мне вред. Но я так не думаю.
Их уровень подозрения к Тарталье был ещё выше, чем доверия к нему. Даже скованный, обездвиженный, лишённый возможности использовать элементальную силу или силу скверны, Чайльд оставался в их глазах монстром, способным на всё. Они боялись его, боялись даже теперь. И, кроме того, таким образом оправдывали всё, что уже сделали с ним и собирались ещё сделать. Расчеловечивание – вполне обыкновенный приём психики в подобных случаях. И калечить они будут не живого юношу, а страшного, проклятого богами, всем ненавистного выродка. Исчадье самых глубоких бездн порока и мерзости. Чжун Ли не сомневался, что наказание Тартальи только началось. Он достаточно наслушался на пути сюда, когда пытался разобраться в происходящем. Их жажда расквитаться с Предвестником не утолена даже немного. Честно говоря, их одержимость расправиться с ним даже отчасти пугала, так как трудно представить, как одного-единственного человека хватит, чтобы удовлетворить их всех. В этом смысле даже хорошо, что его поместили в тюрьму. Эти стены не только удерживают Тарталью внутри, но и мешают этим безумцам проникнуть внутрь и добраться до него.
Ладони мягко скользят по лицу Чайльда, вдоль тела, тепло божественного исцеления проникает сквозь одежду. Синяки, ссадины, кровоподтёки, даже пара сломанных рёбер — всё заживает в мгновение ока. Мораксу не мешают ни цепи, ни неудобная поза, в которой оставили Тарталью — наверно, чтобы увеличить шансы, что он не выберется из оков и не начнёт свою «лютую месть». Темнота, конечно, для Моракса тоже не препятствие – более того, благодаря его силе в камере становится гораздо светлее.
— Чайльд, прошу, прости меня. Я не хотел, чтобы с тобой так обошлись, — он говорит быстро, куда более взволнованно, чем обычно. — Я… недооценил их гнев. Я думал, что объяснения, которое я дал Цисин, будет достаточно, чтобы успокоить их, но слишком многие ему не поверили. Кроме того, им явно хочется помахать кулаками после драки. Они ничего не могли сделать против Осиала, не могли остановить штурм Нефритового Дворца и от начала до конца оставались зависимы от сильнейших. Но им хочется выместить на ком-то злобу и обиду. Синьора, вероятно, знала об этом и поторопилась уехать.
В этой игре Тарталью использовали все стороны. Фатуи обернули всё так, чтобы вина полностью легла на него, и заплатил бы за всё тоже он, он один. Цисин выиграли власть, Фатуи — гнозис, а Моракс… он получил свободу. И только Чайльд потерял и ничего не приобрёл.
— Несправедливо.
Это слово звучит коротко, рублено, жёстко. На секунду в нём проглядывает прежний Моракс, тот, кто мог карать и миловать, обрекал на гибель или спасал других богов и целые цивилизации. Это точно не обычная беспомощная жалоба на то, что его народ оказался не настолько благородным, как ему хотелось бы. Это – невысказанная в прямой форме клятва разобраться в происходящем. Расставить всё по своим местам.
— Чайльд, послушай меня, пожалуйста. Прошу, дай мне ещё один шанс всё исправить. Я знаю, у тебя нет причин полагаться на мои обещания, но, если тебе будет так спокойнее, мы можем заключить контракт. Я всё ещё чту мои контракты. Если ты будешь послушным и не создашь проблем, я похлопочу о том, чтобы тебе улучшили условия содержания, а потом я добьюсь твоего освобождения. Я обязательно сделаю это. Ты не останешься здесь.
Когда Моракс начинал эту огромную игру, он изначально дал самому себе зарок, что никто не пострадает по-настоящему. Он контролировал весь процесс от начала и до конца, держал руку на пульсе. Но «никто» – это включало и Тарталью тоже. И он не смирится с таким финалом.
— Без меня там, снаружи, ты не пройдёшь и нескольких шагов. Тебя убьют. Я смогу тебя защитить, если ты не станешь сопротивляться мне.
Тарталья, конечно, мог сказать, что отнюдь не простым людям тягаться с ним, Предвестником. Но дело в том, что количество очень часто превосходит качество. Не говоря о том, что обладающие властью создания мира сего тоже ополчились на него. Адепты, например, тоже не будут рады его видеть. Как и Кэ Цин, и Гань Юй, и другие из тех, кто способен на большее, чем воткнуть в спину кухонный нож.