Чем более знакомыми выглядят катакомбы под городом, чем ближе они к нечестивому храму Отца, тем сильнее желание Медеи бросить отряд на полпути. Это не так сложно даже с поправкой на всеобщую настороженность, с некоторых пор распространяющуюся и на неё тоже: шагнуть в клубящиеся у стен тени, раствориться в лабиринте полуразрушенных проходов — всех дел на пару минут. Проблема в том, что они направляются в одно и то же место; с ней или без неё, но храм найдут, и тогда всё станет ещё сложнее — хотя казалось бы, куда уж больше. Обладай её подчинённые-баалиты хоть половиной настойчивости Тава, она могла давно уже прославлять Отца на вершине умирающего мира.

Медея несколько раз прокручивает в голове эту мысль, делая особый акцент на власти, чувстве собственного превосходства и религиозном экстазе. Всё бесполезно: ни одна из промелькнувших перед глазами упоительных картин не находит отклика в сердце. Ей не интересно ничего из того, что раньше казалось важным, будь то приход конца времён или Его непостоянная благосклонность; ей совершенно всё равно, чего хочет Отец. Кто-то говорил ей в этом долгом и утомительном путешествии, что можно прощать возлюбленного до тех пор, пока не начнёшь его ненавидеть; если чувство к Отцу было любовью, то оно скончалось в муках ещё до того, как к Медее вернулась память. Перегрызть поводок, вернуть контроль над своей жизнью — вот что имеет смысл.

Поэтому Дея так никуда и не исчезает. Они идут убивать Орин и возвращать украденный ею нетерийский камень; план простой и понятный, несогласных нет. Потом… ей надо будет что-то решать. Избавляться во имя Его от тех, кого привыкла считать соратниками, или рушить окончательно культ, который возродила своими руками. Трудов неправедных жаль, но и компаньонов жаль тоже; третьего же пути, когда и волки сыты, и овцы целы, попросту нет. Нет варианта "забиться в угол и довольствоваться малым", нет пространства для компромиссов. Медея всё сделала для того, чтобы отступать стало некуда; когда-то правила игры, по которым получаешь всё или ничего, ей даже нравились.

Отредактировано Dark Urge (2025-05-19 18:27:52)

Медея смотрит на него искоса, не утруждая себя тем, чтобы повернуть голову целиком; выгибает бровь знакомым жестом — жестом, выражающим крайне скудный запас терпения; жестом, говорящим знающему человеку, что единственная безопасная реплика сейчас — “да, госпожа”. Но ведь Таву не интересно находиться в безопасности; Тав не считывает атмосферу — или делает вид, что не считывает — и сравнивает её с Орин дважды. Одного раза уже достаточно для того, чтобы в наказание вырезать язык и прижечь раскалённым железом рану; два — это бесстыдный в своей прямоте вызов, после которого от наглеца полагается оставить разве что кости, чтобы бросить псам. Медея даже присматривается к его горлу с заметным гастрономическим интересом; речь идёт о продукте для знатоков и ценителей, и добраться до него снаружи даже проще, чем изнутри. Выворачивать челюсти из суставов и лезть с ножом в глотку — удовольствие ниже среднего. Таву просто везёт, что его язык (как и другие части тела) можно употребить с куда большей пользой, особенно если бросить пагубную привычку её провоцировать. Она уже не та, какой была раньше; не Тёмный Соблазн — но и не уличная кошка, которую тянут за хвост забавы ради.

— Мои друзья почтительно распахнут двери Его храма и пригласят внутрь, чтобы в экстазе нечестивой мессы мы с сестрой воздали хвалу Отцу единственным возможным способом: бросили бездыханное тело соперницы к Его ногам, — охотно объясняет Медея.

В конце концов, в эту игру можно играть вдвоём. Со стороны очевидно, что её слова вместо искреннего почтения к Баалу пропитаны желанием вернуть Таву любезность, но чтобы успокоиться и прийти к этому выводу, нужно время — или роскошь не участвовать в этом балагане в принципе, как поступает умничка Шэдоухарт. Времени она не даёт; сплетает из воспоминаний и больных фантазий полуправду, чтобы Тав пожалел в какой-то момент о своём решении.

(Каком конкретно — связаться с ней? Оставить в живых после Лунных Башен? Можно подумать, проблема действительно в том, что он бездумно открывает рот сегодня. Самой смешно.)

— Во время священнодействия, когда дети Баала проливают Его кровь, простым адептам полагается занять места в амфитеатре и молчаливо свидетельствовать. Это поединок между воплощёнными мерзостями, прошлой и нынешней; посредственности должны ждать другого дня, — Медея высокомерно дёргает плечом. — Да, Орин хочет спектакль. Но что важнее, спектакль хочет Отец, и нам придётся подчиняться правилам, чтобы войти в храм и покинуть его без затруднений. Победитель получит всё: нетерийский камень с трупа, право возглавлять Его гнусную церковь и силу. Такую силу, которая ещё долго будет сниться тебе в кошмарах.

Отредактировано Dark Urge (2025-06-10 22:21:28)

— Да, я буду участвовать. И да, он ублюдок. Возможно, само это слово придумали специально для него.

Медея усмехается, но усталости в этой гримассе больше, чем яда. Медленно, но верно Тав добивается своего, изматывая её бесконечными придирками и подозрениями; это очень похоже на него — кружить вокруг противника и ждать удачного момента, пока тот не откроется, не совершит последнюю в своей жизни ошибку. Рано или поздно он доберётся до мягкого нутра, изъеденного пытками в Лунных Башнях и метаниями паразита; проломит ментальный заслон, которым она отгораживается от спутников, и начнёт пир. Разумно будет уступить сейчас; сделать вид, что поддалась напору. Проиграть одну словесную дуэль, чтобы выиграть войну.

Жаль, что Медея всем своим существом отрицает игру в поддавки. Она останавливается резко, будто наталкивается на невидимую стену; подступает вплотную к Таву — так, что выдыхаемый воздух касается кожи, — и шипит не хуже гадюки. Необходимость задирать голову, чтобы посмотреть в глаза тем, кто родился на поверхности, никогда не мешала ей звучать угрожающе.

— Всё жду, когда тебе надоест притворяться самым умным, но ты ведь не из тех, кто останавливается на полпути, правда? Ты пойдёшь до конца, поставишь на кон и жизнь, и гордость. По-твоему, когда я поднимала из руин наследство Саревока, не предусмотрела возможность, что кто-то может просто ворваться в храм с вооружённым отрядом и просто перерезать всех, кто попадётся под руку? Там охранные печати. Не рунный порох, но вполне сгодится, чтобы превратить нас в кровавую кашу и обрушить часть города. Хочешь проверить, нашла их Орин или нет?

Она помнит Орин слабой как в магии, так и в стратегии, но всё меняется; в конце концов, любимая сестра могла найти человека, который будет думать вместо неё. Не просто так ведь она утащила на алтарь единственного их компаньона, который имел весомый шанс прокрасться мимо адептов и повредить печати. Не раздражающую девчонку, не друида, не самого Тава, в конце концов. Удивительное совпадение.

Отредактировано Dark Urge (2025-06-30 14:07:25)

Упрёк более чем справедливый: она и правда переоценила в своё время Орин, решив отчего-то, что желание увидеть триумф Отца перевесит самый главный инстинкт Его детей — уничтожать себе подобных при любой удобной возможности. Медея признаёт ошибку, но отнюдь не считает, что Таву дозволено высказываться по этой теме; чаша терпения даже не переполняется — трескается по боку от его слов, как дрянного качества стекло от горячей воды. Кровь стучит в висках кузнечным молотом, перед глазами знакомо темнеет; ярость поднимается со дна души как мутный ил, окрашивая весь мир в алый и серый. Необязательно убивать его сразу; можно позволить себе немного сентиментальности и растянуть удовольствие на какое-то время, главное — зашить покрепче этот болтливый рот.

Держи себя в руках. Пока наша миссия не закончена, тебе ещё понадобятся союзники.

Жаль, что с их общим кальмароголовым приятелем идея не сработает, будь трижды проклята телепатия иллитидов. Медея даже не утруждает себя подбором слов, просто бросает в ответ полный бешенства мысленный импульс. Бесцеремонность "императора" раздражает, но это помогает, как ни странно: насилия хочется меньше. Медея не то чтобы успокаивается, скорее расслабляет готовые к молниеносному броску мышцы и отдаёт себе отчёт в том, что воюет сейчас не в ту сторону. В храме это может стать проблемой.

— Они не нападают, потому что я здесь.

Больше кошмара во плоти пугает только кошмар поверженный и восставший из мёртвых. Поэтому Орин билась в истерике и доставала их в Нижнем городе на каждом углу: не успела она насладиться властью, как нечестивый трон уже пошатнулся. Силой отпрыска Баала и не успевшей затихнуть кровавой славой имени Тёмного Соблазна она может отобрать у Орин всё, чего та добилась., и в первую очередь — почтение братьев по вере. Если кто-то не верит, может пойти другой дорогой и во всём убедиться лично, но Медея не успевает подобрать достаточно ядовитый тон и озвучить своё предложение.

Она уважает Астариона за две вещи: самостоятельность и практичность. Очень любезно с его стороны выпутаться из неприятностей без посторонней помощи, сэкономив остальным время и силы. Выпутаться, метафорически щёлкнуть по носу Орин и зайти так далеко, чтобы можно было забрать его без боя. "Хороший мальчик", удовлетворённо думает Медея, не обращая внимания, как обычно, что мальчик в три-четыре раза старше неё. Они встречаются как нельзя вовремя; чуть раньше был риск разминуться в подземном лабиринте, чуть позже — столкнуться с погоней. Медея не подходит его поприветствовать или справиться о самочувствии, но отмечает по привычке, что лицо бледнее обычного, а вычурная кружевная рубашка залита кровью — вряд ли чужой.

— Возвращайтесь, — Медея снимает с пояса сумку с зельями, собранную Хальсином, и ставит на пол. Ей при любых обстоятельствах уже не пригодится содержимое. — Если я проиграю, приходите с арфистами и аазимаркой. Чтобы попасть в храм, возьмите с собой несколько отрубленных кистей рук и скажите, что хотите пройти посвящение. Дальше сами разберётесь.

Отредактировано Dark Urge (2025-08-10 18:24:07)

Медея небрежно ведёт плечом; всем своим видом даёт понять, что отказывается идти на поводу у капризного ребёнка, и первой ступает вперёд, в темноту. О да, она знает. Трудно не догадаться, что Тав скорее удавит её собственными руками, чем доверит нетерийский камень и судьбу Побережья Мечей — а может, и всего мира. Тав вообще не дурак, что бы она ни говорила в разгаре ссоры; проконтролировать ход дуэли и обезглавить культ Баала в итоге — хорошее решение. Плохое решение — отпускать Шэдоухарт, которая могла существенно поднять его шансы. Нужно было накачать Астариона лечебными зельями и отправить наружу свитком телепортации, но теперь уже поздно. Теперь ему остаётся только принять последствия своих ошибок.

Нехитрый план мести складывается в голове, пока они молча бредут по руинам. Некоторые знакомые ей проходы заблокированы обвалом — Старший Мозг, очевидно, выходит из-под контроля, потому что подземные толчки с гибелью Торма случаются всё чаще; другие забиты каким-то сбродом, который Медея душит теневыми лианами, — невыносимо лень разбираться, кто они и откуда, да и разогреться перед настоящей битвой не помешает. Также нельзя забывать про этикет — очень своеобразный этикет её семьи, где появление в людном месте без отпечатков крови на подошвах приравнивается к сморканию в скатерть. Небольшой холм из трупов здесь, лужа телесных жидкостей там, и вот уже Медея готова не только убедить публику в том, что никогда не оставляла свой трон на произвол судьбы, но и поверить в это сама. Даже обидно немного, что публики нет, а стража перед храмом будто испаряется; как полагает Медея, спешит занять места повыше над ареной и поближе к выходу. У массивных дверей без замка их встречает только Скелеритас.

— Госпожа наконец-то вернулась домой. Первым приветствовать вас — такое счастье, — кадавр кланяется так низко, как позволяет его нескладное тело, и Медея с лёгким сожалением понимает, что скоро его ждёт огромное разочарование. Сегодня никто не получит желаемого, даже Тав.

Особенно Тав.

— Хочешь что-нибудь сказать? — она не добавляет “на прощание”, не хочет озвучивать очевидное. Слишком поздно делать вид, будто кто-то из них не понимает, к чему всё идёт; этот вопрос и выжидающий взгляд через плечо — последнее одолжение, которое Медея может ему сделать. Последний шанс выразить разочарование или гнев перед тем, как его гордость сотрут в порошок.

Отредактировано Dark Urge (2025-08-10 19:48:09)

Прикосновение отдаётся во всём теле крупной дрожью; интимный и ласковый тон, которым Тав произносит её имя, почти выворачивает наизнанку, как она выворачивала некоторых своих жертв. Это нечестно — после всех утомительных и полных скрытой враждебности дней, что последовали за возвращением её памяти, после обвинений и ссор, после того, как Медея выбрала его ненавидеть хотя бы потому, что ненависть не оставляет пространства для разночтений, поступать вот так. Одним своим жестом говорить: я тебя прощаю.

Будь прокляты паладины и их драгоценные принципы. Будь проклят Тав, который манит её проблеском милосердия, как оголодавшую дворнягу куском мяса. Медея не нуждается ни в принятии, ни в прощении; она ещё не настолько низко пала, чтобы менять свои решения из-за такой малости, а разлившуюся во рту горечь потерпит. Недолго осталось.

***

Орин зла, как неосторожно разбуженный бехолдер, и в этом нет ничего удивительного: жертвенный алтарь позади неё издевательски пуст. Астарион влепил метафорическую пощёчину всему храму и ей лично, выскользнув из кандалов; одно то, что он смог уйти из дома самой смерти, уже знак — благодать Отца оставила это место. Орин не готова быть Избранной; украденная корона для неё слишком велика, и все собравшиеся это понимают.

Злость — это хорошо. Это гарантия, что Орин не сможет здраво оценивать ситуацию и наделает ошибок. Но чтобы дать ей такую возможность, нужно сделать вид, что они играют по одним и тем же правилам. Медея вновь оборачивается, будто хочет что-то сказать, нежно дотрагивается до щеки Тава. Вонзает иглу с паралитическим ядом чуть выше кольчужного воротника, тщательно следя за тем, чтобы не попасть в крупный сосуд — ей ведь не нужно, чтобы Тав надолго остался беспомощным; для сегодняшнего театра абсурда четверти часа более чем достаточно.

— Можешь приковать его вместо вампирского отродья, только не плачь. С твоими истериками от достоинства Отца скоро вообще ничего не останется.

Клубящаяся под её ногами тьма окутывает Тава, не давая ему упасть; приподнимает над полом и несёт к алтарю. Маловероятно, что Астарион оставил замки на кандалах целыми, но куда-то пристроить его надо, и желательно подальше от дуэлянтов. Подталкивая “жертву” в спину, как воздушный шар, Медея словно невзначай подцепляет пальцами серебряную цепочку; дёргает с силой, чтобы лопнули звенья и амулет остался в её руке. Она уже не помнит, какие наложены чары и с чьего бездыханного тела сорвана побрякушка; Медея наматывает обрывки цепочки на запястье и сжимает ладонь — ей больно, в кожу до крови впиваются острые грани.

Она бы молилась, чтобы этого оказалось достаточно и Отец в горячке боя не смял её волю, как лист бумаги. Жаль, что нет богов, которые ей помогут; Медея одна против всех — бывших сестёр и братьев, Орин, Отца.

Соблазна.

Отредактировано Dark Urge (2025-09-03 15:59:43)

Орин заслуживает того, чтобы её труп насадили на кол и установили у ворот храма вместо одного из знамён, но в конечном итоге Медее недоступна даже такое удовольствие —  изворотливая сука вновь ускользает, буквально впитывается с кровью в каменные плиты. Баал не отпускает своих отродий даже после смерти, — особенно после смерти, — и однажды он может дать Орин второй шанс, как дал таковой Саревоку. Вечный цикл безумного торжества над павшими соперниками, который начинается заново, когда находится кто-то более ловкий.

Сегодня она хочет попробовать что-то новенькое: выйти из игры насовсем.

— Вон отсюда, вы все, — Медея поднимает голову к зрителям, и тени, послушные её воле, устремляются вслед; жалят сотнями призрачных лезвий, забираются под доспехи. — Я буду говорить с Отцом.

На деле говорит, в основном, Баал; с памятного пробуждения на борту наутилоида — с того момента, как родилась Медея, — она не слышала ничего более нудного. Единственная причина, по которой она вставляет в этот отвратительный фарс свои реплики, — время. Медея не поворачивает головы, не даёт Отцу повода обратить внимание на то, что их окружает, но всё же видит краем глаза, что Тав двигается медленно и неловко, словно сломанная кукла. Ему нужно хотя бы несколько минут на то, чтобы прийти в себя, пока чудовища спокойно и деловито обсуждают уничтожение всего живого.

Именно сейчас, когда слишком поздно что-то менять, Медея вдруг думает: может, стоило обойтись с ним помягче; не тратить последние силы на гиен, которые разбежались бы по первому её слову, а временно лишить Тава зрения. Сейчас, когда пар спущен на общего врага, а во рту разливается горечь от того, как бездарно всё заканчивается, Медея уже не так сильно хочет заставлять его смотреть. Но чар больше нет; Отец ждёт ответа, а в её распоряжении только амулет из червлёного серебра, магии в котором на донышке. Кинжал — и тот потерялся в бою, упал куда-то за пределы арены; приходится подобрать один из тех, что принадлежал Орин.

Медея распускает шнуровку рубахи поглубже и направляет кончик между рёбрами; резко надавливает на выдохе.

— Катись в Преисподнюю, — хрипит она через силу под гневный рык Отца. Конечно, этого не хватает; будь её легко убить, Медея не смогла бы так далеко забраться. Она выдёргивает кинжал и бьёт снова, на этот раз — в живот: руки подрагивают, ещё промахнуться сейчас не хватало. — Чокнутый старик. Забери свою мерзкую плоть и свои дары.

"Иди и сам себя трахни", — хочет она добавить, но воздуха не хватает. "Определись уже, что тебе больше нравится: убивать или размножаться. Мне до смерти надоело угадывать твои желания".

***

Баал от неё отрекается, но насладиться свободой Медея не успевает: один бог смерти сменяет другого так быстро, будто ждал всё это время за дверью. Джергал — они ведь не собираются и дальше делать вид, будто не узнают и не понимают? — изъясняется пространно, но суть Медея улавливает: пока не решена проблема с Абсолют, ей не дадут спокойно сдохнуть. Наверное, эту штуку блаженные вроде Тава и называют справедливостью.

Ладно. Пока до этого не дошло, можно будет спросить при случае, где Джергал нашёл у неё душу; она-то до сих пор считала, что не отличается духовно от мясного голема.

— Подарок не удался. Никакого вам мира без отродий Баала. 

Нужно вставать и уходить; нужно вынести наружу нетерийские камни, пока адепты храма не поняли, что произошло. Медея криво улыбается и закрывает глаза, обмякнув на залитом кровью граните. Она ужасно устала.