Мисси в очередной раз склоняется над Доктором. Она мельком, словно случайно, касается веревки, пытаясь почувствовать натяжение узлов. Но не может решиться ни в открытую затянуть их, чтобы причинить ему боль, ни тайком ослабить. Она говорит нежно, она шепчет презрительно, она молчит. Слова не важны, они все те же, что звучали между ними уже десятки, а может, и сотни раз. Она тянет время, она пытается заглянуть ему в глаза. Ей необходимо увидеть этот взгляд. Нет, не прощения, не доверия, но надежды на то, что она может быть иной. Тот взгляд, отвечая на который, она сама в глазах Доктора видела себя иной и могла смотреть на себя без ненависти.

Все тщетно. Глаза Доктора слишком мутны. Он бесполезно пытается удержаться в сознании, но уже не может ни на чем сфокусироваться. Его ударили по голове — она ударила. Тот редкий случай, когда Мисси слишком поддалась эмоциям и не рассчитала силу. Скорее всего, он уже почти ничего не видит вокруг. Или, по крайней мере, не видит ее. Он лишь повторяет одними губами: где Билл? Где Билл? Где Билл?

Какое разочарование. В таком случае, ничего другого не остается. Больше она не станет действовать импульсивно: еще один удар, чтобы Доктор на какое-то время уснул без снов и дал ей разобраться как следует в ситуации.

Похоже, Мисси все же придется бороться с собой в одиночку. Причем как в переносном, так и в прямом смысле. Или, может быть, не бороться вовсе?

Сейчас перед ней во весь рост стояло ее собственное прошлое, со всей его притягательностью и со всеми недостатками. Знакомое лицо, такое молодое и выцветшее одновременно. Привычная утомительная многословность. И все та же ослепительная, сияющая, сжигающая все вокруг ненависть. Такая яркая, такая... упоительная.

Она взглянула в его — свои — глаза. И поймала себя на том, что почти боится увидеть, какой именно отразится в них. Бояться себя — это так глупо, не правда ли? А не знать, кого именно из двоих «себя» боишься больше — это и правда звучит как полное безумие. Как вся ее жизнь.

И поэтому она взглянула ему в глаза, не показывая ни страха, ни жалости. Но вместо зеркала перед ней раскрылась лишь пропасть. Пустота.

Тогда Мисси запрокинула голову и засмеялась. Весело. Отчаянно. А потом театральным жестом подняла руки к куда-то к потолку, будто к небу.

— Каков эгоист! — провозгласила она, обращаясь то ли к неведомому божеству, то ли к себе самой. Что, в сущности, в их с Мастером случае всегда было одно и то же.

Но настроение ее очень быстро сменилось. Обессиленно, словно плети, бросив руки вниз, она опустила глаза и скорбно покачала головой.

— Неужели ты действительно думаешь, что само твое будущее пришло к тебе, чтобы тебя развлекать?

А потом снова посмотрела ему в лицо, теперь уже с насмешкой. И в то же время с какой-то теплотой.

— Думаю, нас обоих не сильно устроит просто «потонуть» на этом корабле, утащив за собой Доктора. Или ты все еще готов сгинуть только для того, чтобы насолить кому-то другому?

Ту свою смерть Мисси помнила лучше всего. Пожалуй, именно она и породила ее. Нет, не в том смысле, что Мастер все же регенерировал тогда. Но память об этом проигрыше, об этой зашкаливающей, захлестывающей весь мир бессильной ненависти заставила ее искать иного. Раз за разом, возвращаясь к этому воспоминанию, она спрашивала себя — зачем? Сам Мастер все еще хотел жить, она это помнила. Она это до сих пор чувствовала. И Доктор просил, буквально умолял его о том же. Так зачем он отказался тогда от жизни?

Долгое время ей казалось, что причина во все той же ненависти. Мастер знал каким-то образом, что именно его уход — его окончательная, самим им выбранная смерть — доставит Доктору больше всего страданий. Но постепенно ей стало казаться иначе. Что Мастер, вернее они оба — и Мастер, и она сама, просто не знали другого способа добиться от единственного своего — несмотря ни на что — друга и прощения, и настоящего желания не отпускать.

Только вот Мисси такой способ не устраивал. Ей хотелось не просто самопожертвования во имя поставленной большой цели, она предпочла бы хотя бы немного насладиться его плодами. А для этого ей нужно было выжить, и предпочтительно в нынешнем же воплощении.

Она медленно подошла к своему ожившему отражению и осторожно, не касаясь его, придвинулась губами ближе к уху, прошептав:

— Как насчет того, чтобы красиво доиграть эту партию, сбросить наконец слишком долго отягощавший нас «балласт», забрать все ценное и улететь отсюда на Тардис? Это достаточно интересно? Хватит нам для «искры»?