Иногда, наблюдая за Беллатрисой со стороны, Нарцисса поражалась тому, что они вообще рождены одними родителями. Старшая сестра сияла — не украшениями, не роскошью, не благосклонностью общества, а тем непреклонным, почти первозданным огнем, который невозможно воспитать или унаследовать. Он либо есть, либо его нет. И у Беллы он был — свирепый, свободный, опасный. Нарцисса знала: такого огня ей не вынести внутри, не убаюкать его в колыбели Прометея, чтобы после воспользоваться за надобностью. Ее сила — в тишине, в выверенной осанке, в умении не дрогнуть, когда нужно стоять на месте. А у Беллы — в том, чтобы идти вперед, ломая воздух вокруг. И все же, глядя на Беллу сейчас, такую безошибочно живую и пугающе уверенную, Цисса не чувствовала зависти. Только глубокое, почти детское восхищение тем, кем старшая сестра была от природы, кем не могла притвориться никакая другая женщина в этом зале. Воздух и без того был пропитан излишним позерством.

Нарцисса не собиралась уточнять, каким же образом Белле удалось загладить вину Блэков перед лицом мужа, но ей самой, такой юной и неопытной в тонкостях супружеских уз, хотелось бы поучиться этому мастерству. В том, как Беллатриса держалась рядом с Рудольфусом, было что-то почти магнетическое: смесь уверенности, власти и какой-то хищной игривости, которую Нарцисса сама лишь теоретически понимала. Чувства Беллы не были ни мягкими, ни удобными, но они обладали силой, перед которой даже упрямец вроде Лестрейнджа неизбежно сдавался. И Нарцисса, наблюдая за этим со стороны, осознавала: ей самой еще только предстоит научиться тому, как объединять нежность и решительность, как держать мужчину рядом не страхом, а уважением, не покорностью, а внутренней стойкостью. Быть женщиной Блэк — значило одновременно владеть клинком и улыбкой, и старшая сестра владела этим искусством так, будто родилась с ним.

— Что касается Лестрейнджей… — Нарцисса сделала глоток шампанского, позволяя пузырькам остудить язык. — Я рада, что вы с Рудольфусом держитесь. И, надеюсь, он оставит свои… шутки. От него не требуются остроумие и ревность. Лишь поддержка.
Полупрозрачный свет люстр скользнул по ее волосам. В этом сиянии Нарцисса выглядела ровной, собранной, безукоризненной — воплощением той самой «чистоты», которую так жаждала продемонстрировать мать. Чуть хрупкой, чуть отстраненной — как фарфор, которому приказано быть стальным.
— Полагаю, Рабастан до сих пор слишком уязвлен тем, что его выставили брошенным женихом, — вполголоса заметила Нарцисса, держа бокал так, будто он помогал ей соблюдать равновесие.
Слова прозвучали ровно и нейтрально, словно она говорила о погоде. И никто — даже Беллатриса — не услышал того, что Нарцисса предпочла оставить за пределами речи. То, что младший Лестрейндж наверняка обходил дом Блэков стороной не только из-за Меды. Что после того дня в саду он едва ли бы посмотрел в сторону Циссы, словно попытка коснуться ее губ была для него не просто ошибкой, а унижением, от которого он до сих пор пытается укрыться. Что ее ладонь, со всей отточенной холодностью нанесшая пощечину, задела его куда глубже, чем она бы могла сама ожидать. А Нарцисса все еще пылала возмущением того, что Рабастан слишком многое себе позволил. Но эти мысли — не для всеобщего внимания. Не для слуха сестры. И уж точно не для гостиной, где каждое слово ловили так же жадно, как возможный повод для новой сплетни.
Вслух она произнесла только то, что дозволено:
— Как бы там ни было, его отсутствие будет выглядеть вполне объяснимо. В конце концов, мужчины редко выдерживают прямой удар по самолюбию.
Она отпила еще глоток, сохраняя идеальный профиль, словно мысли о запретном даже не касались ее.

— Папа не признает этого вслух, но он уже решил, — произнесла Нарцисса с тем спокойствием, что появляется, когда за спокойствием прячутся сомнения. — Ты же знаешь его. Он не стерпит позора дольше, чем это необходимо ради приличий. И уж тем более не станет просить Министерство вмешиваться. Слишком… личное.

Она перевела взгляд через гостиную — на скопление гостей возле перламутровой арки, где висел родовой гобелен Блэков. Тонкое серебрение нитей отражало свечи так, будто ткань дышала. Пустое место там, где должна была быть вплетена Андромеда, казалось Нарциссе прорехой в самом воздухе.
— Он начнет поиски, — тихо продолжила Цисса. — Но только тогда, когда сумеет объяснить это как необходимость защиты имени, а не как… слабость. И, думаю, он уже решил, кто будет искать. Не наши кузены, не слуги. Семья. Мы.
Значение этих слов она не произносила вслух. Белла поймет. Белла — всегда понимает. Нарцисса наклонилась чуть ближе, будто прислушиваясь к музыке — слишком размеренной, слишком вежливой, чтобы скрывать напряжение в помещении.
— Нашей туманности хватит сил стать бурей, если нам потребуется, — едва заметная усмешка скользнула по ее губам. — И если отец решит вернуть М… вернуть среднюю сестру, ты понимаешь, что роль наставницы… выпадет тебе. Как и всегда.
Она подняла взгляд на Беллу, позволяя себе на миг сбросить маску уверенности. Совсем немного — ровно настолько, чтобы только старшая сестра могла увидеть не страх, а болезненное предчувствие. Где-то позади раздался смех Гринграсса, и музыкальный аккорд смазался, будто струна сорвалась. Цисса повернула голову, снова приобретая идеальную ледяную осанку.
— Сегодня они смотрят на нас, как на испытание, Белла, — тихо произнесла она. — На то, способна ли семья стоять, если ее ранят изнутри.
Она поставила бокал на поднос мимопроходящего эльфа, позволив рукам свободно опуститься вдоль тела — жест уязвимости, который мог позволить себе только тот, кто уверен, что рядом стоит хищница, готовая перегрызть глотку любому, кто посмеет сделать шаг ближе.
— И мы стоим. Ты — как кость в горле у тех, кто желал бы видеть Блэков сломленными. А я… — она выдохнула, ровный холодный выдох. — Я научусь быть такой же.
Цисса медленно повернула голову к старшей сестре.
— Но скажи, — ее голос стал почти ласковым, почти домашним, — ты правда думаешь, что Андромеда осмелится вернуться сюда? Или она уже не наша?
Вдруг раздался один глухой аккорд, будто кто-то нечаянно коснулся клавиш, и музыка на мгновение раскрыла трещину в общей гармонии вечера.