Эрик умирает.

Какое-то время он позволяет себе наслаждаться иллюзией, что всё обойдётся; что всеведущая и всемилостивая богиня присмотрит за ним — если не во имя прошлых заслуг, то ради нынешней миссии и блага людей, которое зависит от её исхода, а потому упрямо продолжает ехать. Смотрит вперёд покрасневшими от дорожной пыли глазами и не позволяет себе роптать, даже когда солнце склоняется к горизонту и оставляет его один на один с бедой этого края: с болезнью, которая убивает людей за считанные часы. С лихорадкой, от которой болит всё тело. С побледневшей до синевы кожей и кровавым кашлем. Он уже знает, как это будет; он видел трупы беженцев на границе княжества.

Эрик легонько толкает коня в бок, понукая сойти с тракта, и наматывает поводья на рожок седла. Бережно прижимает к груди свёрток со своей драгоценной ношей, как матери прижимают детей, таким нехитрым образом находя успокоение, когда ночь смыкает вокруг него объятия. Конь недовольно фыркает, ведёт ушами; сбавляет шаг, хаотично двигаясь от вырубки до оврага, от болота к поляне. Бедняга нуждается в отдыхе, думает Эрик. Лучше бы ему спешиться. Снять сбрую, избавиться от седла и попоны, хлопнуть по крупу напоследок — иди, не оглядывайся. Может, ему повезёт выжить посреди топких низин и ощетинившегося леса; может, его не задерут оголодавшие волки и не пустят на колбасу крестьяне. Может, спасётся хотя бы один из них.

Думает, но так и не останавливается; не находит в себе сил — или праведности — расстаться, пока в бездонном небе над головой не разгораются звёзды; пока усталость не берёт своё, смыкая веки в полудрёме; пока он не просыпается снова из-за толчка, потому что Танцор под ним вдруг оживляется и рысью идёт куда-то. На свет, пробивающийся из-за сомкнутых ставен. На дым очага и шум простой человеческой жизни, которую никто не ожидает встретить в глуши, так что Эрик даже  пугается, что все его усилия держаться подальше от поселений напрасны. Пытается вскрикнуть, предупредить, просить не выходить из дома, но снова заходится кашлем — надрывно, мучительно.

На этот раз он не оправляется; приступ всё длится и длится, пока не начинает кружиться голова от недостатка воздуха. Пока Танцор не теряет терпение, сделав ещё один рывок к открывающейся двери. Пока он не падает, неловко выскальзывая из стремян, но почему-то не чувствуя боли от удара.