Нарцисса не отстранилась, когда его пальцы сжали ее подбородок. И не подняла голову навстречу — Рабастан сам заставил. Это было слишком резко, слишком близко, и потому она позволила себе ровно одну лишнюю секунду, прежде чем вдохнуть глубже. Секунда, в которой она осознала не столько его силу, сколько то, насколько отчаянно он нуждался в ответе. Воздух между ними стал плотным, почти вязким. Она посмотрела на него снизу вверх. Кожа под его прикосновением была теплой, и это тепло странно контрастировало с прохладой вечернего воздуха. Она уловила запах шампанского и чего-то еще — металлического, резкого, как сдерживаемая злость. Он пах не светским скандалом и не слепой яростью — он пах сорванным самоконтролем.
Теперь она действительно смотрела глубже — туда, где человек перестает быть собранным из правильных линий и становится собой. Его дыхание было неровным. Плечи — слишком напряженными. Он держался так, словно стоял на краю и знал это. Нарцисса задумалась над тем, считал ли ее Рабастан достаточно красивой, чтобы в итоге сжечь. Мысль была неожиданной, почти ленивой — и оттого особенно опасной.
— Я смотрю, — тихо ответила она, не шевелясь, — Здесь никого кроме нас и нет, Рабастан.
Ее голос был низким, спокойным, и от этого в тишине сада он звучал непривычно близко. Она позволила взгляду задержаться еще на мгновение — достаточно долго, чтобы он понял: она не отворачивается.
— Смотрю и вижу не то, что ты привык показывать, — продолжила она. — И не то, чего от тебя ждут.
Она говорила это без нажима, почти безоценочно — и именно это делало слова невыносимо точными. Она подняла руку и легко, словно дыханием ветра, почти невесомо коснулась его запястья. Не как просьба и не как отказ — как точка опоры. Как напоминание о том, что прикосновение не всегда означает вторжение. Прикосновение длилось секунду, не больше, но в нем было слишком много внимания, чтобы его можно было не заметить. Затем она мягко убрала его руку от своего лица. Медленно, чтобы он успел почувствовать момент утраты.
— Разрушать — самое простое, Рабастан. Особенно когда все вокруг ждут от тебя именно этого. Когда от тебя ждут удара — почти невозможно не поднять руку.
Она сделала шаг в сторону, обходя его почти вплотную, так, что их плечи едва не соприкоснулись. Движение было нарочито неспешным — как будто Нарцисса давала ему время решить, что делать с этим расстоянием. Расстояние между ними изменилось — не стало больше, просто стало иным. Менее прямым. Более опасным. Таким, в котором любое слово звучит громче, чем должно.
— Твоя злость живая, — сказала она уже у него за спиной, но не уходя далеко. — И все вокруг рады ею пользоваться. Так проще, чем заметить, насколько ты вымотан. Проще, чем признать, что ты имеешь право быть не только сильным, но и уставшим.
А она видела. В конце концов, они ведь росли вместе, и если он не замечал белобрысую малявку Блэк, это вовсе не означало, что ее не было рядом все эти годы. Она помнила его слишком разным, чтобы верить в одну-единственную версию Рабастана Лестрейнджа.
Нарцисса остановилась и повернула голову, глядя на него сбоку. Не бросая вызов — проверяя, останется ли он стоять.
— И если ты правда хочешь испытания… — уголок ее губ едва заметно дрогнул, — попробуй остаться в этой тишине лабиринта. Не сжигая. Не ломая. Просто — с собой.
Нарцисса задержала взгляд ещё на мгновение — ровно настолько, чтобы это стало неприлично.
— Если ты все еще здесь, — сказала она негромко, не отводя глаз, — значит, ты уже знаешь, что огонь тебе сейчас не нужен.
Она первой отвернулась и сделала шаг вглубь лабиринта, более не оборачиваясь. Остановилась, чтобы глотнуть шампанского из бутылки и вытереть мокрые губы. Повернула за угол, выбирая диагональную тропинку налево, которая вела к небольшому фонтану.
— Вопрос только в том, хватит ли тебе смелости остаться…или ты снова выберешь пепел.
Фонтан был спрятан, будто предназначался только для тех, кто доходил сюда не случайно, а зная дорогу или сбившись с нее окончательно. Круглая чаша из светлого камня потемнела от времени; по ее краю тянулись тонкие трещины, в которых задерживалась влага и тень. Камень был покрыт мхом, мягким и густым, так что казалось, будто фонтан медленно зарастает самим садом, позволяя ему забирать свое обратно. Никакой свежей позолоты, никаких украшений, которые требовали бы внимания — только следы прежней роскоши. В центре чаши возвышалась скульптура — не фигура и не герб, а переплетение каменных лилий и змеиных тел, слишком стилизованных, чтобы сразу понять, где одно переходит в другое. Их пасти были приоткрыты, и именно из них тонкими струйками сочилась вода. Не шумно — почти неслышно.
Нарцисса присела на край чаши, смотря в ту точку перед собой, в которой в любой момент должен был появиться Рабастан.