Он создан пылать, но не имеет возможности догореть дотла - и пылает своим яростным милосердием, льющимся из глаз, золотом стекающим светом, не жалея ни одной толики истраченного.
- Ты лжёшь, - Гавриил не сомневается. То, что Люцифер называет "не коснулся" - всего лишь "не коснулся явно и лично", но он, как ядовитые миазмы, ощущается всеми вокруг. Люцифера так много здесь, в каждом человеке, которому даже наместник Его на земле не замолит грехов, и только Гавриил ещё может что-то исправить. А предателю, величайшему из предателей, если ему так угодно, если нравится править среди магмы, расплавленного железа и скорбных душ, даже в голову не придёт та правда, которая ясна архангелу, как белый день. Из-за чего бы эта война не началась, она благословлена - а потому священна. Она уже прокатилась по миру лавиной огненной, и продолжит движение дальше во что бы то ни стало. Гавриил не может дать голодным пищи, но утешить их так, как умеет, жгучим огнём прижечь разрастающиеся раны, ужаснуть и восхитить - может.

- Отойди, - предупреждает, теряясь в чужих речах, ловя их суть и дрожа от праведного, чистого и оттого не утяжеляющего крылья гнева, сплетенного с искренней любовью. Но тот, кто когда-то был братом ему, осторожно приближается, неторопливо, как гипнотизирующая взглядом змея, как ядовитый аспид.
- Отойди, - беззвучно шевелит губами, кровь прилила к щекам Гавриила, и бледная, почти прозрачная кожа цветёт оттого яркими пятнами. Зрачки расширяются. То, что есть скверна, тот, кто сгорел первым от желания гореть не по Его воле, а по собственной и так, как хочется самому, уже слишком близко и протягивает руку.
- Отойди! - ангел, названный левой рукой Его, посланец Его и верный Его сын, сам отшатывается, делая шаг назад, и с ужасом смотрит. С жалостью смотрит, ибо Люцифер близко к нему, так близко, как последний раз было, когда ещё у того не сгорели крылья. И, всё равно, неизмеримо далеко они - их разделяют свет и мгла, и подобные человеческим тела, без которых не смогли бы даже находиться в одной реальности, на одном слое бытия, здесь, на земле. И подобные человеческим слёзы пробует старший среди демонов на вкус, солёную воду, разбавленную дурной человеческой кровью. Отвратительно. Отвернуться Гавриил не способен, а потому просто запечатлевает эту омерзительную картину, эту вежливую улыбку Врага в своих глазах. Он поджимает губы, жалея, что уже отбросил меч. Как бы хотелось пронзить насквозь его горло, рассечь адамово яблоко этого обличья, пригвоздить к столбу и распять, чтобы страдания сделали его чуть лучше, если только тьма способна стать менее тёмной. Гавриил бы с любовью взрезал каждую мышцу, каждое сухожилие, но тот создаст новые тела, змеем уползёт из дарящих ласковую смерть рук, и ничему не научится.

- Ты не понимаешь, - говорит ангел после долгой паузы, с горечью в севшем голосе. Жалость вновь пронзает сердце Гавриила, жалость к тому, кто сам себя ослепил, но винит в этом других, потому что слишком горд.
- Ты - тайфун человеческий, - всё, что может сказать в качестве объяснения своей печали Гавриил. И имеет этим в виду, что как тайфун не понимает, что разрушает одним своим существованием леса и поселения, так и Люцифер не понимает, насколько его присутствие отравляюще само по себе. Достаточно наличия такого наблюдателя, чтобы худшее просыпалось в несчастных маленьких человечках, не умеющих ни взлететь, ни осознать свою ценность. Он находит наконец силы отвести взгляд от Утренней Звезды и наклониться, чтобы нашарить меч. Его невидимые, но ощутимые крылья трепещут перьями, взметая воздух за спиной.
- Тебе здесь не место. Уходи.
Когда-нибудь у него в руках будет огненное лезвие, какое даровано возлюбленному брату Михаилу. Когда-нибудь он протрубит начало последней битвы, а сейчас заставляет людей услышать рёв и вой, который слышит сам. От которого невозможно не проснуться и не ужаснуться. Заставляет их взять оружие в усталые руки. Заставляет их надеть тяжелые шлема, сужающие обзор до единственно важной цели.
Гавриил дарит каждому рабу Его немного себя, своей отваги и бесконечной радости сопричастности к большему, чем земля, чем небеса и твердь вместе взятые.
- Свидетельствуй, - Гавриил грохочет, Гавриил сияет, как умеет только он, - Свидетельствуй теперь, что Антиохия падёт, Враг мой.
"Возлюбленный Враг мой," - это архангел не говорит, но показывает нежным жестом, с которым направляет остриё меча перед собой.