Говорили, что этот их изобретатель — чахоточный, и кашляет кровью чаще, чем делает глубокий вдох. Он напоминает старые, желтые письма, пахнущие сыростью и разложением, на которых еще можно разобрать неровные, нервные строки. И теперь княжна снисходительно позволяет новому, чуткому и при всей своей слабости и сопротивлении, сильному созданию приблизиться к себе.

— Вот как человека меняет дар, — произносит она задумчиво и невнятно, прикрыв яркие губы ладонью в тончайшей кружевной перчатке, но заканчивает предложение громче и яснее, чтобы в чужую голову не закралась мысль, что о чём-то заглянувшая в это убожество высокая особа не в курсе. — Господин Свечников дал вам новую жизнь, мой дорогой. А вы её тратите на излишние угрызения… — она делает маленький шаг назад, чтобы упавший к её ногам обращенный не коснулся туфелек, — ...Совести.

Тонкий смешок разливается в мерцающем пылью воздухе. Она откидывает вуаль и смотрит сверху вниз на сгорбленную спину, подставленную так, как подставляются под наказание, под кнут и плети. Губы изгибаются в ласковой улыбке, и княжна с трудом подавляет желание нажать каблуком между скрытых за практически лохмотьями ребер.

Вампиры не должны быть жалкими созданиями, катающимися в пыли, но это — несчастный младенец во взрослом теле, едва вышедший из лона своей человечности и делающий первый настоящий вдох. Он дрожит, бьётся в границах своего страха, цепляется за остатки прошлого, как утопающий за мокрый, гнилой кусок дерева. Феликс бывал с теткой в госпитале, и даже со странной любовью и терпением помогал несчастным старикам и роженицам, когда его одолевала хандра. Когда хотелось взглянуть в глаза, подернутые поволокой смерти, и снова ощутить счастье бессмертного и безупречного создания, счастье вершителя судеб и счастливца. Дашков, никогда не знавший такой глубокой тоски, называет это причудами и списывает на эмоциональность своего вечно юного хозяина.

А тот, кто жадно вглядывается в бурое пятно застывающей крови на грязных досках, еще не знает своего счастья.
— Все мы вышли из человеческого лона. Но мы уже выше людей. Вы видели иконы?
Княжна добирается рукой до чужих, влажных от напряжения волос, и сжимает плотные кудри, скользящие сквозь пальцы по шелку перчатки, заставляя поднять голову и посмотреть на себя, в яркие медовые глаза, сияющие на напудренном до бледности лице. Феликс улыбается: нежно и мягко, и в этой улыбке — роскошь декаданса, утонченность, скрытая за бархатными шторами избалованного Петербурга, тоска по чему-то, что никогда не будет потеряно, но и никогда не было ему доступно. Осознание быстротечности, с которой ушла к Богу когда-то цветущая сестра, так и оставшаяся человеком.

— Мы ближе к Нему, чем простые люди, — её голос становится ниже и теплее, звуча с почти материнской мягкостью. — Мы достигли того, о чём они могут только мечтать. Вы…
Кулак твёрдо фиксирует голову Нобеля, а второй рукой княжна медленно наклоняет пузырёк, роняя густые целительные капли на чужие губы. Вспышка цвета — алая лента, рвущая серый фон. Ароматная эссенция жизни, отданная добровольно.
— Исцелились. Откройте рот и почувствуйте это.

В этот момент она знает — изобретатель всё ещё не понимает. Не осознаёт всю красоту и ужас новой жизни, но княжна терпелива, а время — не более, чем иллюзия для вампира, отсчитывающего десятилетия, будто жемчужины в ожерелье.