- Что вы сделали с Джоном Доу?
- Что?..
Беверли понятия не имела, кто такой Джон Доу, но вопрос, тон, которым он был задан, обжёг её иррациональным чувством: он знает. У неё сразу вспотели ладони.
- Вы знаете, кто такой Джон Доу? Вы устроились работать в психбольницу, потому что хотели оказаться поближе?
Я устроилась в больницу, чтобы поменьше торчать дома и мозолить глаза отцу, подумала Беверли, но сказала то, что устроило бы шерифа, что укладывалось в его картину происходящего, что не уличало бы её:
- Я устроилась в «Джунипер-Хилл», потому что мне нужны баллы по общественной работе для колледжа. Мой отец — санитар в городской больнице, он подыскал мне это место через знакомых.
- Вы утверждаете, что не знаете его, мисс Марш? И ничего с ним не делали?
- Я не понимаю, о ком вы говорите, шериф Бротон, и я определённо ни с кем ничего не делала.
На неё снова накатил знакомый до тошноты стыд, чувство что её поймали за руку; чувство, что он знает. Он точно знает, насколько с ней что-то не так, знает, сколько усилий она прилагает, чтобы это скрыть.
Это чувство преследовало её с незапамятных времён — с детства, с тех пор, как её фигура начала меняться. Бесконечная вина и стыд, стыд, стыд; если бы я была другой, прежней, всё было бы хорошо. Отец никто бы не злился на неё, люди не смотрели бы на неё с подозрением и презрением, она не была бы так бесконечно одинока.
Стыд почти заставил её голос дрогнуть, и Бев пришлось собрать все силы, чтобы продолжать казаться спокойной, не горбиться под своей объёмной джинсовой курткой. Она предпочитала не думать, что скажет отец, если узнает, что шериф пригласил её для разговора. В его представлении, у шерифа мог быть разговор к девушке только в одном случае — если её уличили в...

Она почти успокоилась, когда увидела Джона. Он показался ей... безобидным?
И Беверли совершенно точно его не знала.
Она бы помнила.
Ведь так?
Теперь Джон сидел на её кухне. Загадка всё ещё оставалась неразрешённой, и Беверли она интриговала не меньше, чем раньше, но его беспомощность, его покорность бытовой рутине обезоруживали её. В «Джунипер-Хилл» она насмотрелась всякого, и теперь испытывала облегчение: врач не соврал, Джон действительно хорошо адаптировался. По правде говоря, поначалу она была уверена, что отец выгонит Джона обратно в лечебницу,
а возможно, и вломит ей за такие инициативы
но тот лишь буркнул что-то невнятное и велел Беверли покупать теперь томатные супы, иначе мы по миру пойдём, девочка. Бев только моргнула: всё как будто произошло само собой, без её участия. Теперь вечер катился по накатанной, и она, убегавшаяся за день, уже едва переставляла ноги. Отец сейчас работал в ночную, и, отработав свою смену в психушке, вечерами Бев занималась домом, пытаясь в промежутках ещё что-то учить или успеть почитать.

Кабельного у них, ясное дело, не было, никакого вам MTV или мультиков (хотя Беверли точно помнила, что с кем-то его смотрела пару лет назад, но не помнила уже ничего, кроме того, что смеялась до колик; воспоминания поднимались, как пузыри в темноте, разрозненные, без начала и без конца). Древний чёрно-белый телевизор показывал свою бесконечную рекламу и новости, иногда перебивающиеся неразберихой помех. Она сидела, поджав под себя одну ногу, длинная джинсовая юбка-варёнка натянулась на колене. Джон сидел напротив, неслышный и замедленный, точно полуспящий, нуждающийся в заботе и внимании. И это присутствии живого человека
не отца
рядом странно успокаивало её. Всегдашнее напряжение, необходимость уговаривать себя «всё в порядке, всё хорошо» немного отпустило.
И всё равно внутри неё скреблось: она бы его помнила? помнила?
Бледное узкое лицо было отсутствующим, но не враждебным, и Беверли могла даже украдкой полюбоваться им.

Но прямо сейчас Бев почти забыла о еде: новости поглотили всё её внимание. Странно было слышать такое о Дерри. Что-то такое уже было, но когда? Сбивчивые разговоры о комендантском часе, о пропадающих детях. Что-то такое уже было — будто в прошлой жизни. Сейчас Дерри казался ей таким удушающе захолустным, кошмарной дырой, в которой никогда ничего не происходит, зато всем есть до тебя дело, до того, как ты одеваешься, как ходишь, как дышишь; где все считают, что если отец бьёт тебя, как сидорову козу, значит, заслужила. Где на тебя смотрят так, будто ты уже виновата — просто потому, что у тебя выросла грудь.
Лампочка замигала, как будто это мутный телевизионный экран вдруг начал вспыхивать ярким светом, как огни в темноте. Губы ведущей наливались красным, как набухающая каплями царапина, и снова тонули в чёрно-белой мути. Кровавые брызги запятнали бельевую белизну скатерти. Беверли ощутила шум в ушах, во рту пересохло; она панически взглянула на Джона, на лампочку, снова на Джона — ослепшими от вспышки серо-голубыми глазами, расширенными и встревоженными.
- Джон! Джон, что такое? Что с тобой? Тебе плохо? Джон!
Она с трудом вытянула из-под себя затекшую ногу, потянулась за кувшином, налила ему воды, и...
Что вы сделали с Джоном Доу? - свистящий шёпот во тьме обжёг её ухо, и это был не шериф Бротон.
Это был отец.
От этого шёпота волоски на загривке встали дыбом. Лампочка шипела, вспыхивала, и тысячами огоньков сверкали осколки на полу и разлитая вода. Может быть, у меня начинается эпилепсия, отстранённо подумала Беверли, как у маленького сына Дэвисов, с которым она сидела в прошлом году. В голове как будто что-то сдвинулось, приоткрылась какая-то дверца, и воспоминание уже не похоже на пузырь в темноте — оно похоже на прожектор в лицо: вот Беверли отшатывается от раковины, а из трубы выплёскивается кровь, и голоса... «Я Вероника Роган. Я Джорджи Денбро...»
Сквозь кровавые потёки на зеркале ночная рубашка выглядит почти как белое платье. Птицы садились на провода в сером весеннем небе.

Меня сейчас вырвет, думает Беверли. Что это такое сейчас было? Что это?..
- Я сейчас, - говорит она слабым голосом, встаёт и перешагивает через лужу. Её слегка шатает. Потребность помочь и позаботиться превыше собственных капризов — как всегда. Она достаёт ещё один стакан, наливает ещё воды, встаёт поближе, бережно касается его плеча.
- Давай, попей, - говорит она. - Тебе не нравится суп? Я могу сделать для тебя сэндвич с яйцом или с арахисовым маслом. Ты помнишь, что такое сэндвичи? Это вкусно.
Что-то непоправимо изменилось. Она как будто стояла на крошечном ярко освещённом пятачке среди моря тьмы, во влажном спёртом воздухе, под звуки капающей воды, журчание и чавканье грязи.
Она поёжилась, запахнула поплотнее свою объёмную джинсовую куртку; теперь Бев вспомнила, что куртку подарил кто-то перед отъездом из Дерри в большой город, кто-то выше неё и шире в плечах, и она вышила птицу на груди на память.
- Или, если хочешь, я могу почитать тебе вслух. Я только соберу осколки.