Ленивое утро субботы. Конец лета в Питере. Не жарко и не холодно. Привычно пасмурно. Ленивый дождь то начинается, а то замирает. Юрию доводилось и жить здесь, и бывать достаточно часто, но за последние пару веков он с трудом мог припомнить, чтобы предосенняя погода сильно баловала.

Жаловаться Темному, впрочем, было не на что. В отличие от коллеги, он прибыл в город сильно заранее и успел не только подготовиться, но даже и отдохнуть. Неизменный импровизационный стиль Ночного Дозора «с корабля на бал» не импонировал ни Завулону, ни его заместителю. Поэтому теперь именно он терпеливо и даже как-то расслабленно ожидал Городецкого у одной из колонн Московского вокзала, а не наоборот.

Юрий буквально будто бы стоял одной ногой в реальности и другой — в Сумраке, ничуть не брезгуя бурно разросшимся вокруг него Сумеречным паразитом и, даже напротив, небрежно облокотившись прямо на мох, который в месте соприкосновения сразу же скукожился и высох. Обычные люди ничего не замечали и просто старались поскорее пробегать мимо, а желательно даже обходить по дуге, унося с собой остатки радостных мыслей подальше от этого мрачного «островка». Для Темного же сейчас это ощущалось так, словно он притаился в тенечке в жаркий день.

Внешне Юрий никак не выделялся из толпы. Сколько именно ему лет, когда и откуда он изначально прибыл в Россию, никто кроме Завулона доподлинно не знал. На вид же маг казался даже моложе утомленного семейными заботами и ворчливой совестью Городецкого, умел хорошо мимикрировать под обстоятельства и в тот день для обывателей смотрелся типичным «питерским интеллигентом» (разве что на этот раз был без очков). Иному же, способному заглянуть слегка поглубже, становилось очевидно, что сила наполняла его до краев и буквально пульсировала в его венах. Маг Вне Категорий выглядел спокойно, уверенно и как-то... сыто, что ли. Впрочем, немудрено.

Прикрыв глаза, Темный на мгновение припомнил вечер накануне. Как он шагал по первому слою Сумрака, осторожно раскачиваясь и удерживая равновесие, прямо по широкой балке у края знаменитой раздвигающейся крыши стадиона на Крестовом Острове и смотрел вниз на кричащую от восторга толпу. Люди буквально заходились в спазмах удовольствия, ритмично дергаясь под забойную музыку и ослепляющие синеватые вспышки прожекторов. А когда песня резко стихла, то все в один голос, многие словно в трансе, подхватили:

Du
Du hast
Du hast mich...

И потом снова воздух взорвался музыкой, а вместе с ней на сцене вспыхнуло пламя и под крики веселого ужаса пиротехнические ракеты пролетели прямо над публикой.

Это было то что нужно. Не требовалось ни Призмы силы, ни особых амулетов или специальных разрешений. Живая энергия, словно остающийся от спецэффектов дым, поднималась к небу — и ее можно было зачерпывать ладонями как воду в быстром потоке.

Это был яркий, звенящий восторг толпы, но наполнен он был чем-то темным, так что вполне годился в пищу. Как вся эта песня. Du hast mich. На первый взгляд, всего лишь лишенная значения сама по себе без смыслового глагола грамматическая конструкция. Но в ней скрыто признание: Du hasst mich. Ты меня ненавидишь.

Даже не подозревая о такой игре слов или не до конца ее осознавая, в упоении выкрикивавшие эти слова люди все чувствовали. И они выплескивали в своем крике, в своем танце все накопившееся напряжение, раздражжение и обиды. Поэтому, доходя до экстаза в своей черной радости, они не были удивлены, испытав мгновенное облегчение. Как назавтра не будут удивлены усталостью, подавленностью или резкой сменой настроения. Мало ли? Кто-то перебрал, кто-то переутомился, а кто-то просто осознал, что столько шума — не для него. Все очень логично, все объяснимо.

И никому в голову не придет, что некто просто очень хорошо «покормился» от чужих саморазрушительных эмоций...

Не придет это и в голову коллегам из Ночного Дозора. А уж меньше всего — Городецкому, который при всей своей силе слыл простачком. И почему только для сегодняшней операции Гесер выбрал именно его? Хотел подобрать «равного» Юрию по силе? Глупо. Не осознавал до конца важности происходящего? Вряд ли. К тому же, это совершенно не объяснило бы, отчего даже Завулон обрадовался, услышав имя будущего «напарника» своего зама.

О причине последнего, впрочем, Юрий смутно догадывался. Была у главы Дневного к Светлому выскочке какая-то странная (если не сказать извращенная) симпатия, основанная исключительно на суеверном представлении о том, что тот притягивает удачу. А удача в их — пока что! — общем деле в тот день требовалась буквально позарез.

Поэтому Юрий широко улыбнулся и, не обижаясь на сдержанность и мешканье Светлого с вежливыми жестами, сам протянул ему руку первым.

— Доброе утро, Антон Сергейч! — сказал он с интонацией и выговором «свойского» человека, который употребляет отчество не как формальность, а как способ шутливо польстить близкому знакомому, — Отчего же не пройтись? Извольте. Впереди у нас целый день, а возможно, и ночь, — тут он усмехнулся символичности того, что объединенная «команда» может быть вынуждена работать в две смены, — А может, заодно поведаете мне по дороге, что сами думаете о всей этой нашей с Вами «командировке», пока начальства поблизости нет?