«мне нравится это мое обличье. у моего другого есть шрамы»
Впервые Дрозд встречает Кролика в, пожалуй, самый промозглый день, какой только видела Хорватия: Риека за окном отеля, покрытая сумерками, умытая бесконечными дождями и будто бы опустевшая в предчувствии ужасных событий, которые вот-вот должны произойти, и вполовину не была так красива, как когда Дрозд видел ее в предыдущий раз. Впрочем, вряд ли это то, что интересовало его сейчас: его напарник, с которым он провел не одну и даже не десяток операций на высшем уровне, Коготь, более таковым не являлся – он был страстным, посвященным решению проблем, по-своему очаровательным и очень, очень сильным, – но, как там предполагалось? Все хорошее подходит к концу, как и их плодотворное сотрудничество – даже несмотря на то, что в последние месяцы их эффективность как команды снизилась, и в конце концов Когтю пришлось отойти от дел, чтобы разобраться с личными делами, но Дрозд скучал по напарнику ровно настолько, насколько он не был уверен в тех чувствах, какие испытывал по поводу смены направляющего; но уж точно не пылал радостью, когда стучал в потускневшую на солнце (что, учитывая погоду за окном, казалось достаточно нелепой иронией) дверь; весь отель был старым, старым и по-своему прекрасным, хоть и пытался умело притворяться модернизированным, но, посетила Дрозда странная мысль, эта дверь, пожалуй, еще застала империю Габсбургов.
– Я друг Алекса, Дрозд, – сказал он, проходя внутрь. Все вокруг было таким привычным, как в сотне подобных комнат до: дешевая мебель, нейтральные цвета, безвкусные обои на стенах; может быть, Дроза бы должна была угнетать эта повальная анонимность маггловских отелей, но вместо этого он находил их атмосферу до боли комфортной – как если бы вернулся домой.
Номер был, пожалуй, еще более не примечательным, чем сам Кролик – Кролик, Невыразимец, который будет направлять его в новом деле. Тому достаточно подходило имя его личины: он весь был какой-то вытянутый, высокий и с четко очерченными чертами лица, тощий и будто бы раскатанный на машинке для приготовления пасты – хоть и намечающимся животиком (по всему выходило, что Кролику где-то около сорока); его жидкие выцветшие русые волосы были будто приклеенными к его голове и, кажется, что-то странное действительно творилось с его прикусом; вся его одежда, определенно, видывала и лучшие дни: Кролик был одет аккуратно, но рукава его пиджака были протерты, а коричневые вельветовые брюки будто практически потеряли цвет.
Еще никогда, подумал Дрозд, он не встречал Невыразимца, которому настолько подходило имя его обличия (не то, чтобы он знал, как на самом деле выглядит Кролик – не зря же их тренировали в том, как избегать личностных черт во всем, даже в диалогах с другими Невыразимцами).
Дрозд улыбнулся и протянул руку. Кролик пожал ее.
– Да. С молоком, пожалуйста. – Дрозд уселся в кресло в противоположном углу комнаты, продолжая рассматривать Кролика, пока тот готовил чай – надеясь, что делает это достаточно скрытно и непринужденно, чтобы его в не в чем было упрекнуть по итогу.
Сложно было сказать, кем Кролик был под этой его маскировкой: девушкой или стариком, властной тридцатилетней женщиной или беспокойным двадцатилеткой; в этом, пожалуй, была определенная уловка Девятого Уровня в Министерстве: стоило тебе получить бесконечный набор оборотных зелий, как твоя жизнь дробилась на две части.
Сам же Дрозд действительно любил эту свою личину – любил больше, чем первую: высокий, широкоплечий, темноволосый. Никаких шрамов. Ничего, что бы напоминало о.
Кролик развернулся и продолжил делать чай; Дрозд на секунду превратился во всю ту серость, что пожирала мир вокруг.
– Как долго ты занимаешься этим? – Спросил Дрозд, откидываясь на спинку кресла; было сложно поверить, что этот человек, человек, который предложил ему чай, спросил о погоде, медленно перебирал свои пергаменты в рюкзаке; этот человек с его мышиными – нет, кроличьми, – чертами действительно был Невыразимцем; сейчас, пожалуй, Дрозд действительно скучал по Когтю – какой-то его части не хотелось иметь дело с новичком, но какой-то его части хотелось быть уверенным, что Коготь не кинул его в действительности в объятья неопытного агента. В любом случае, если бы неопытность Кролика и была проблемой, то только не для него: Дрозд был лучшим, блять, лучшим, не просто хорошим. – Просто, знаешь, интересно, насколько ты опытен в таких делах. –  О, Дрозд – как и второе его обличье – никогда не был хорошим пай-мальчиком, который бы следовал правилам; в том числе, и одному из главных правил Невыразимцев – не задавать личных вопросов.
– Палочка сама колдует их? Без участия волшебников? –Дрозд чуть было не хмыкнул; задание действительно казалось опасным – и в то же время удручающим; естественно, за годы работы он привык к жестокости, с которой порой приходилось сталкиваться, но он все еще не возвел ее в ранг обыденности – или абсолюта. – Кажется, что это действительно серьезная работа по части заклинаний. Палочки колдуют Непростительные, только когда указывают на магглов?
Дрозд наклонился вперед, рассматривая имя; оно было ему знакомо – по крайней мере, по части того, с кем было связано: Петра была партнером – сообщником – Энтони Бэйлиффа, волшебника, известного своими изобретениями, подчас опасными и незаконными. Сложно было уже только обнаружить его или кого-то из его шайки, но поймать – практически невозможно (по крайней мере, без серьезной подготовки). Совсем недавно, как рассказывал Дрозду Коготь, эта банда отправила в Мунго одного из агентов, Пегас; той требовалось настолько серьезное восстановление, что вызывала сомнение сама возможность того, что она когда-либо вернется к работе.
– Тебе не нужно мне об этом говорить, – сказал Дрозд – к чаю он так и не притронулся. Просто прикрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями.
Ему хотелось верить, что молчание, каким он наградил Кролика и комнату, будет признано за согласие и принятие. И чего еще не знал его новый новый напарник, так это того, что ему придется привыкнуть к тому, что вторым именем Дрозда – после, конечно, его реального имени – была Опасность.
Когда Дрозд встречает Кролика во второй раз, он приходит к убеждению, что тот – самый бесполезный напарник на свете.
Это происходит сразу после первого же контакта с Петрой – с Петрой, которая и была их основной целью; знал бы только Кролик, каких усилий стоило Дрозду вступить с ней в контакт – когда он флиртует и улыбается, когда он наклоняется и подставляет щеку под ее поцелуй, когда расспрашивает ее о ее делах – и намекает на то, что может ей предложить.
Когда бесконечное нудение Кролика в его ухе – Диктус –  отвлекает его от дела, от опасности, которая, пусть и не была смертельной, но вполне себе ощутимой.
Тремя часами позже, в этот самый момент, когда они вновь встречаются в номере отеля – другого отеля, конечно, и этот, пожалуй, намного хуже предыдущего; Дрозду ужасно хочется лечь спать, даже несмотря на то, что по комнате пляшут разноцветные огни от маггловских вывесок вокруг. И, на самом деле, чего ему действительно не хочется – так это быть жертвой головомойки Кролика, который, как показывала практика, был одним из худших Невыразимцев, каких только видела Британия.
– Я пытался добыть информацию, – поморщился Дрозд, принимая очередную дозу Оборотного зелья. Было в этом что-то успокаивающее, несмотря на отвратительный вкус и приевшееся уже ощущение того, как его будто бы пытаются обмотать собственными кишками изнутри. Тело Дрозда было прекрасным: никаких отметин, никаких шрамов, ничего, что заставило бы его помнить о. Только вторая личина заставляла его испытывать омерзение. – Я увидел возможность, которой и воспользовался. – Дрозд еле сдержался, чтобы не потереть свои виски или, еще хуже, вздохнуть. Сейчас ему особенно не хватало Когтя – Когтя, с которым у него существовало взаимопонимание, ровно как и сложившийся стиль работы, какой они оба не оспаривали и в каком они оба были особенно хороши. Нельзя сказать, что Коготь был идеальным: Дрозд, как вот сейчас с Петрой, любил действовать инстинктивно – его интуиция не подводила, – в то время, как Коготь, пожалуй, местами был действительно медленным в реакциях на все то, что существовало вокруг; но он никогда не заставлял Дрозда действовать согласно правилам и никогда не цитировал ему положения о работе Невыразимцев. Кролику до такого идеального поведения было еще далеко.
– Послушай, я хорош в этом. Я действительно, действительно хорош. Я знаю, что делаю, – Дрозд облизал губы, падая на кровать. Ноги покалывало, будто он пробежал марафон, а голову словно саднило изнутри; больше всего ему хотелось уснуть прямо здесь и сейчас, но этой узкой отельной постели, но он не мог; все, что ему оставалось – убеждать Кролика, убеждать кролика, убеждать Кролика. В этом, пожалуй, в какой-то степени и заключалась работа Невыразимца: делать вещи, которые ты более всего не желал делать. – У нас есть зацепка. Я поместил на нее Отслеживающие чары. – Плевать на то, какие там загоны существовали в сознании Кролика, выследить эти палочки – их работа, а Дрозд свою работу всегда делает хорошо; даже если его направляющий вздумал вставлять палки ему в колеса.
Вздохнув, Дрозд встал и расстелил на столе карту города; на ней отчетливым пятном перемещалась точка с подписанным именем Петры; не было ничего необычного в подобном заклинании, учитывая прошлое Дрозда, и, говоря честно, это не первый раз за время его работы Невыразимцем, когда он делает нечто подобное – по сути, это, конечно, тот же продвинутый уровень зачарования вещей, какой Петра и ее сообщник использовали для того, чтобы толкать свои незаконный темные артефакты – другое дело, что в отличие от отвратительных магглоненавистнеческих штук, работа Дрозда всегда была тонкой и полезной; такой, что ее даже невозможно было заметить – как не заметила ее не только Петра, но и Кролик.
Еще раз. Самый бесполезный напарник во всем Девятом уровне.
– Семейный секрет. Видишь, я знаю, что делаю. Мне не нужно, чтобы меня спасали, – где-то внутри Дрозд уже закипал; никто не пытался упрекнуть его в том, что он плохо делает свою работу, или в том, что ведет себя безрассудно – что цель не оправдывает средства, или никто не советовал ему – угрожал ему – сменить работу.
Никто – пока он не встретил Кролика.