Он устроился так, чтобы видеть ее лицо. Его голова лежала на той же подушке, что и ее, разделенные лишь сантиметрами накрахмаленной ткани и быстро тающей жизнью. Коул не чувствовал боли. Только утекающую силу, будто кто-то вытащил тихонько пробку где-то в самом основании позвоночника, и теперь все существенное, все, что делало его Маркусом Коулом, медленно и неумолимо стекало в дренаж небытия. Он был наблюдателем в собственном теле, и наблюдал он за одним — за ней.
Его рука, тяжелая и чужая, лежала поверх ее ладони. И это было единственной осязаемой реальностью в этом странном, расплывающемся мире. Сначала ее рука была холодной, как металл стола в медблоке. Теперь же, спустя неизвестно сколько времени — минута? час? — сквозь нарастающую ледяную онемелость в его собственных пальцах стало пробиваться слабое, но неоспоримое тепло. Оно пульсировало в такт новому, чуждому, но такому желанному ритму — ее оживающему сердцу. Каждый градус, отвоеванный ее кожей у смерти, был для него ясным и неопровержимым доказательством. Уравнение решалось. Переменные менялись местами. Ее температура росла, его падала. Логично. Справедливо.
Маркус не верил в Бога. Он знал, что все жизни заканчиваются, но верил в поэзию мироздания, где одно стихотворение может оборваться на полуслове, чтобы дать начало другому. И эта вера давала ему сейчас невероятное спокойствие. Он не уходил в никуда. Он перетекал. То самое упрямое «что-то», что позволяло ему выжить там, где другие не могли устоять, что цеплялось за существование даже тогда, когда в этом не оставалось смысла, теперь отрывалось от него корнями. Его собственная, сугубо материальная жизненная сила, которую он больше не хотел тратить на простое выживание, теперь находила свое последнее и единственно верное применение. Это была лучшая инвестиция за всю его историю.
И Маркус, с отстраненным любопытством, думал о том, что будет дальше. Когда она откроет глаза. Когда Франклин или кто-то еще из медиков, объяснит ей, что случилось. Он знал. Маркус недаром считал себя знатоком ее ярости, ценителем бешенства. О, он уже видел это внутренним взором. Ее глаза, сначала растерянные, затем, остекленевшие от понимания, а потом… а потом в них вспыхнет тот самый чистый, незамутненный, почти красивый в своей яростной силе огонь. Тот самый взгляд, который мог остановить любой спор, и от которого у него, Маркуса, всегда екало сердце странным, болезненным восторгом. Он так часто провоцировал этот взгляд, ловил его на себе, зная, что в эти секунды она принадлежит только ему. Не станции, не войне, не долгу. Ее гнев был для него высшей формой внимания, честной и такой беззащитной.
И вот теперь Маркус подарил ей повод для самой сокрушительной ярости в ее жизни. Он совершил акт абсолютного самоуправства, принял решение за нее, возложил на нее груз неоплачиваемого долга. Он лишил ее даже права отказаться. И уйдет, не услышав ни одного ее крика, не попытавшись смягчить удар своей обычной, неуместной шуткой. В этом была его последняя, горькая ирония. Он всегда хотел быть в центре ее бури. И теперь он станет ее эпицентром, ее причиной, но физически исчезнет, оставив ее один на один с цунами ни на что не направленных чувств. Почти подло. И так в его стиле.
Ему уже было тяжело держать веки открытыми. Мир сузился, и он мог разглядеть лишь ее лицо. Бледное, но уже не восковое. Живое. Возвращающееся. И в этом оказалась вся награда, какая ему была нужна.
И тогда, в этом абсолютном, предсмертном умиротворении, пришла мысль о последних словах. При жизни он никогда не решился бы сказать их вслух, глядя ей в глаза. Он прекрасно представлял ее реакцию: ледяное отторжение, раздражение, желание немедленно разрулить неловкость, вернуться в безопасные рамки служебных отношений. Ее гнев был предсказуем и понятен, а вот эта… эта уязвимость перед его настоящими чувствами нет. Он берег ее от этого. Берег и себя.
Но сейчас… сейчас это казалось единственно правильным. Единственно честным. Не просьбой о взаимности, не исповедью, ждущей ответа. Просто констатацией факта, таким же неопровержимым, как закон сохранения энергии. Факта, который был скрытым слагаемым во всех их диалогах, основой для всех его шуток и намеков и ее упреков. Теперь история требовала завершения. Последняя строка должна была быть произнесена.
Последний заряд воли он потратил на то, чтобы сжать, совсем чуть-чуть, ее теплеющие пальцы. И прошептал в пространство между их головами, в это сужающееся пространство бытия, слова, в которых не было мольбы или сожаления:
— Я люблю тебя.
Сознание не оборвалось. Оно растворилось, как сахар в остывающем чае. Последним островком мысли, проступившим в наступающем вакууме, была не сожаление о жизни. А тихая, странная ясность:
«Интересно… увидел бы я сначала ее ярость… или, может быть, когда-нибудь потом… ту самую улыбку?»..
Мысль оборвалась, не найдя завершения. Наступила тишина. Не космическая, а внутренняя. Полная, абсолютная, беззвездная. Ни малейшего страха. Просто конец истории. Финиш.